В глубоком молчании, с опущенным долу взглядом приняла она его в своих покоях. Ксаверий приблизился к ней тихим, неуверенным шагом, сел напротив софы, на которой она сидела, но, подавшись со стула вперед, он больше стоял пред ней на коленях, нежели сидел, и в самых трогательных выражениях, таким тоном, будто принужден был сам себя обвинять в тягчайшем преступлении, умолял ее не возлагать на него вину за ошибку, случайно позволившую ему испытать блаженство, уготованное его возлюбленному другу. О нет, не его – самого Станислава обнимала она в блаженный миг свидания. Он передал ей письмо и начал рассказывать о Станиславе: как он с поистине рыцарской верностию даже и в кровавых битвах вспоминал о даме своего сердца, как он хранил в своей груди пламенную любовь к свободе и отечеству и прочее. С оживлением и жаром рассказывал Ксаверий – и увлек своей повестью Эрменегильду: весьма скоро преодолев всякую робость, она неотрывно смотрела на него чарующим взором своих прекрасных глаз, так что он, новый Калаф, пораженный взглядом Турандот, весь трепеща от несказанного блаженства, лишь с трудом удерживал нить повествования. Сам того не сознавая, в мучительных попытках противоборствовать страсти, что готова была снова разгореться ярким огнем, он увлекся пространным описанием сражений. Он говорил о кавалерийских атаках – о прорванных фронтах – о захваченных батареях. Эрменегильда нетерпеливо прервала его, воскликнув: «Ах, довольно о кровавых сценах этого адского действа! Скажи мне… Скажи мне только, что он любит меня, что мой Станислав любит меня!»
Тогда Ксаверий, вдруг поддавшись дерзновению, схватил руку Эрменегильды и страстно прижал ее к груди. «Так слушай же его самого, твоего Станислава!» – вскричал он, и из уст его полились заверения самой пылкой любви, на какую только способна безумная, испепеляющая страсть. Он упал к ногам Эрменегильды, она заключила его в объятия, – но когда он, мгновенно вскочив, прижал ее к груди, его вдруг резко оттолкнули. Эрменегильда устремила на него странно неподвижный взгляд и глухим голосом произнесла: «Самонадеянный паяц! Даже если я оживлю тебя теплом своей груди, ты все равно не станешь Станиславом! Ты никогда им не станешь!» И, сказавши это, она тихим, медленным шагом удалилась из комнаты.
Слишком поздно осознал Ксаверий свою опрометчивость. Что он до безумия влюблен в Эрменегильду, нареченную своего друга и родича, – это он понимал слишком ясно, однако ясно ему было и то, что с каждым шагом, который он решится предпринять в пользу безрассудной своей страсти, он лишь тем горше будет упрекать себя в вероломном предательстве по отношению к другу. Он принял героическое решение тотчас же уехать, не повидавшись с Эрменегильдой, и даже настолько преуспел в его осуществлении, что в следующую минуту уже приказал укладывать свои вещи и запрягать лошадей. Граф Непомук несказанно удивился, когда Ксаверий стал с ним прощаться, и всячески пытался удержать его; но с твердостию, вызванной скорее неким судорожным усилием, нежели подлинной силою духа, Ксаверий стоял на своем, заверяя, что особые обстоятельства понуждают его уехать. Уже застегнувши портупею, с походной фуражкою в руке стоял он посреди комнаты, слуга с плащом ждал в передней, у ворот нетерпеливо ржали кони.
Тут вдруг растворилась дверь, и вошла Эрменегильда; с неописуемой грацией приблизилась она к графу и, одарив его самой пленительной улыбкой, молвила: «Вы уезжаете, милый Ксаверий? А я надеялась еще столько услышать о возлюбленном моем Станиславе!.. Знаете ли вы, что ваши рассказы доставляют мне чудное утешение?» Залившись краской, Ксаверий опустил глаза; все уселись; граф Непомук снова и снова уверял, что никогда в последние месяцы не видел Эрменегильду столь радостной и оживленною. По его знаку – уже подошло время – накрыли стол к ужину, в этой же комнате. Благороднейшее венгерское вино заискрилось в бокалах, и, с пылающими щеками, Эрменегильда отпила глоток из полного кубка и провозгласила тост, в память возлюбленного, за свободу и отечество… «Ночью я уеду», – подумал про себя Ксаверий и даже спросил по окончании ужина, заложен ли экипаж. «Экипаж?» – удивился слуга. Оказалось, что он давно уже, по приказанию графа Непомука, распряжен и поставлен в сарай, лошади кормятся, а Войцек храпит на соломе. Пришлось Ксаверию смириться.
Неожиданное явление Эрменегильды убедило графа, что остаться ему не только возможно, но будет даже и благоразумно и приятно, а вслед за этим убеждением пришло и другое: прежде всего надобно побороть самого себя, то есть совладать с порывами собственной страсти, ибо они, возбуждая и без того болезненное состояние духа Эрменегильды, в конечном счете наибольший урон принесут лишь ему, Ксаверию. Каким образом все сложится дальше (так заключил Ксаверий свои рассуждения), захочет ли сама Эрменегильда, пробудясь от своих грез, предпочесть отрадное настоящее мрачному будущему – это все зависит от сочетания взаимовлияющих обстоятельств, и ни о какой неверности, ни о каком нарушении долга дружбы тут думать не стоит.
Когда Ксаверий на другой день снова увидел Эрменегильду, он сумел и впрямь подавить свою страсть, тщательно избегая самомалейших порывов чувства, кои могли бы взбудоражить его чересчур горячую кровь. Оставаясь в границах наистрожайших приличий, порою держась даже ледяной церемонности обращения, он лишь придавал беседе аромат той галантности, что в подслащенном виде преподносит женщинам самый губительный яд. Этот двадцатилетний юноша, совершенно неопытный в делах любви, но руководимый безошибочным чутьем на греховное, развил постепенно искусство опытного соблазнителя. Говорил он исключительно о Станиславе, о его невыразимой любви к милой невесте, но ухитрялся всегда сделать так, чтобы сквозь разожженное этими речами пламя просвечивал его собственный образ, так что Эрменегильда, в крайнем смятении, и сама не знала, как разделить оба эти образа – отсутствующего Станислава и наличествующего Ксаверия. Весьма скоро до глубины души взволнованная Эрменегильда уже и не могла обходиться без общества Ксаверия, и их теперь почти все время видели вместе, словно парочку воркующих любовников.
За этой привычкою Эрменегильда все более преодолевала свою робость, и все более переступал Ксаверий границы той ледяной церемонности, на которую он вначале с мудрой предусмотрительностью себя обрек. Рука об руку гуляли Эрменегильда с Ксаверием в парке, и без тени смущения оставляла она ему свою ладонь, когда он, сидя подле нее в комнате, повествовал о ее счастливом избраннике Станиславе. Что же до графа Непомука, то во всем, что не имело касательства к государственным делам и к заботам отечества, взгляд его, надо признать, не проницал потаенные глубины, удовлетворяясь тем, что лежало на поверхности вещей; мимолетные образы жизни лишь отражались на секунду в его душе, наглухо закрытой для всех прочих впечатлений, и тут же бесследно исчезали. Не подозревая, что творится в душе Эрменегильды, он почитал благой приметой, что она наконец-то сменила кукольных солдатиков, представлявших любимого в ее воспаленных безрассудных фантазиях, на живого юношу из плоти и крови, и полагал себя куда каким хитрецом в предвидении того, как однажды Ксаверий, который в роли зятя был ему не менее любезен, совершенно заступит место Станислава. Да он уж и не думал больше о верном Станиславе. Ксаверий тоже воспрянул духом, поскольку по прошествии нескольких месяцев Эрменегильда, как ни казалось все ее существо поглощенным памятью о Станиславе, стала, по всей видимости, обнаруживать большую благосклонность к тому, что Ксаверий все ближе подступал к ней с собственными искательствами.
Однажды утром Эрменегильда заперлась с камеристкой в своих покоях и не велела никого к себе допускать. Граф Непомук почел это свидетельством нового приступа пароксизма, который скоро уляжется. Он попросил графа Ксаверия, ради блага Эрменегильды, воспользоваться по такому случаю влиянием, которое он на нее приобрел. Каково же было его удивление, когда Ксаверий не только решительно отказался искать доступа к Эрменегильде, но и вообще обнаружил во всем своем поведении странную перемену. Прежде не прочь даже и попетушиться, он теперь выглядел запуганным, будто ему всюду мерещились привидения, голос его то и дело срывался, речи были тусклы и несвязны. Он говорил, что непременно должен уехать в Варшаву, что Эрменегильду он, наверное, никогда больше не увидит, что ее странности в последнее время внушали ему трепет и ужас, что он отказался от всех упований на любовь и счастье, что ему, к глубочайшему его стыду, лишь граничащая с помешательством верность Эрменегильды открыла все вероломство его помыслов по отношению к другу и что единственное для него спасение в том, чтобы бежать отсюда как можно скорее. Граф Непомук ничегошеньки не понял, решил только, что безумные фантазии Эрменегильды передались теперь и молодому человеку, но как он ни старался ему это втолковать, все было тщетно. Чем настойчивей убеждал он Ксаверия в необходимости исцелить Эрменегильду от всех огорчительных причуд и, следовательно, увидеться с нею, тем решительней противился Ксаверий. Препирательствам был положен скорый конец, когда Ксаверий, будто гонимый невидимой могущественной силой, опрометью ринулся вниз по лестнице, вскочил в экипаж и умчался прочь.
