Все это рассказал мой дед, и вот он взял меня за руку, и глаза его наполнились слезами; дрогнувшим голосом он сказал:

– Тезка, тезка, также и ее, прелестную Серафину, постигла злая участь. Темная сила, тяготевшая над замком, коснулась ее. По прошествии двух дней после нашего отбытия из Р…зиттена барон затеял перед общим разъездом катанье на санях. Он сам вез жену, но, когда дорога пошла под гору, лошади, напуганные непостижимым образом, внезапно рванули и с диким фырканьем и бешенством понесли. «Старик, старик гонится за нами!» – пронзительно закричала баронесса. В ту же минуту от ужасного толчка сани опрокидываются, и ее отбрасывает далеко в сторону. Ее находят бездыханной – она умерла. Барон никогда не обретет утешения, его спокойствие – предвестие смерти. Мы уже никогда не поедем в Р…зиттен, тезка.

Дед умолк, я оставил его; сердце мое было растерзано, и только всепримиряющее время могло утолить глубокую скорбь, которая, казалось, должна была сокрушить меня.

Прошли годы. Старый стряпчий давно уже покоился в могиле, я покинул свое отечество. И вот военная буря, опустошительно пронесшаяся над всей Германией, погнала меня на север, в Петербург. На обратном пути, неподалеку от К., темной летней ночью мне довелось ехать вдоль берега моря, как вдруг прямо передо мной на небе зажглась большая яркая звезда. Приближаясь, я по трепетному красному пламени уразумел, что это, верно, был большой огонь, однако не понимал, как его могли разложить на такой высоте.

– Эй, куманек, что это там за огонь впереди? – спросил я почтальона.

– Эва, – отвечал тот, – да ведь это не огонь, это будет Р…зиттенский маяк!

Р…зиттен!.. Едва почтальон вымолвил это имя, как память моя с ослепительной живостью представила мне те роковые осенние дни, что я провел там. Я видел барона, видел Серафину, и старых диковинных тетушек, и себя самого, с пышущим здоровьем лицом, искусно причесанного и напудренного, в нежном небесно-голубом камзоле, – да, себя самого, влюбленного, что, как печь, вздыхает, со скорбной песнью об очах любимой. В глубокой тоске, что объяла меня, словно разноцветные огоньки, вспыхивали соленые шутки старого стряпчего, которые теперь забавляли меня больше, чем тогда. Я был исполнен печали и вместе с тем удивительного блаженства, когда рано утром вышел в Р…зиттене из коляски, остановившейся подле почтового двора. Я узнал дом управителя, спросил про него.

– С вашего дозволения, – ответил мне почтовый писарь, вынимая изо рта трубку и поправляя ночной колпак, – с вашего дозволения, здесь нет никакого управителя. Это королевское присутственное место, и господин чиновник еще изволит почивать.

Из дальнейших расспросов я узнал, что прошло уже шестнадцать лет, как барон Родерих фон Р., последний владелец майората, умер, не оставив после себя наследников, и майорат, согласно уставу, по которому он был учрежден, поступил в казну.

Я поднялся к замку; он лежал в развалинах. Часть камней употребили на постройку маяка, так, по крайней мере, сказал мне вышедший из лесу старик-крестьянин, с которым я завел разговор. Он еще хранил в памяти рассказ о привидении, бродящем в замке, и уверял, что еще и поныне, особливо в полнолуние, в развалинах слышатся ужасающие стенания.

Бедный старый близорукий Родерих! Какую злую силу вызвал ты к жизни, думая навеки укоренить свой род, ежели самые первые его побеги иссушила смертельная отрава!

На святого Михаила, ввечеру, лишь только отзвонили в колокола у кармелитов, внушительного вида карета, запряженная четверкой лошадей, прогромыхала по переулкам польского пограничного городка Л. и остановилась перед домом престарелого немецкого бургомистра. Ребятишки, сгорая от любопытства, повысовывались из окон, но хозяйка дома, поднявшись с кресла и в сердцах бросив шитье на стол, с раздражением сказала старику-супругу, быстро вышедшему из соседней комнаты: «Опять какие-то проезжие приняли наше мирное жилище за постоялый двор. Это все от вывески. И угораздило же тебя наново позолотить каменную голубку над дверьми!» Старик улыбнулся хитро и со значением, ничего не возразив; проворно сбросил он с себя шлафрок, вырядился в парадный мундир, еще с заутрени висевший в отутюженном виде на спинке стула, и пораженная благоверная рта не успела раскрыть, как он, сунувши под мышку бархатный свой беретик, с непокрытой головой, так что седина его белесым пятном мерцала в сумеречной мгле, уже стоял пред дверцею экипажа, тем временем распахнутой служителем. Из кареты вышла почтенных лет дама в сером дорожном плаще, а за нею, с лицом, покрытым густой вуалью, стройная молодая женщина, которая, опираясь на руку бургомистра, прошла, а вернее сказать, шатаясь проследовала в дом и, едва переступив порог комнаты, словно в полубесчувствии опустилась в кресло, по знаку мужа проворно пододвинутое хозяйкою. «Бедное дитя! – тихим и сокрушенным голосом молвила старшая путешественница, относясь к бургомистру. – Мне, похоже, придется еще немного побыть при ней», – и сразу принялась, с помощью старшей дочери бургомистра, снимать с себя дорожную накидку, за коей обнаружилось монашеское облачение и сияющий на груди крест, выдававший в ней аббатису цистерцианского женского монастыря.

Тем временем закутанная вуалью дама, сначала лишь тихим, едва слышным стоном подав признаки жизни, попросила наконец у хозяйки стакан воды. Но та принесла всевозможных подкрепляющих капель и эссенций и принялась расхваливать их чудодейственную силу, прибавивши, что даме надобно только снять плотную, густую вуаль, лишь затрудняющую дыхание. Однако больная, движением руки запретив хозяйке прикасаться к ней и откинувши голову назад с явственными признаками отвращения, отвергла этот совет, и, даже когда она согласилась наконец вдохнуть крепкой живительной эссенции, когда пригубила воды из принесенного стакана, куда встревоженною хозяйкой было пущено несколько капель особо действенного эликсира, она все это делала под вуалью, не приподнимая ее ни на вершок.

– Я полагаю, добрый старче, – снова отнеслась аббатиса к бургомистру, – вы приготовили все, как было наказано?

– Так точно! – ответствовал старик. – Надеюсь, светлейший князь не останется мною недоволен, равно как и дама, для коей я готов сделать все, что в моих силах.

– Коли так, – продолжала аббатиса, – оставьте меня еще ненадолго с бедняжкой наедине.

Семейству пришлось ретироваться из комнаты. За дверью слышно было, как аббатиса внушительно и велеречиво увещевала даму и как та тоже наконец заговорила – тоном, проникающим в самую душу. Хозяйка не то чтобы имела поползновение подслушать, однако же осталась стоять у двери, но разговор велся по-итальянски, что, впрочем, еще усугубляло для нее таинственность происшествия и усиливало тревогу, стеснявшую ей грудь и сковывавшую уста. Старик услал жену с дочерью прочь, велев принесть вино и другие прохлаждения, а сам воротился в комнату. Дама под вуалью казалась теперь более утешенной и приободрившейся; с наклоненной головою и сложенными на груди руками стояла она пред аббатисою. Та, потчуемая хозяйкою, не пренебрегла принесенными угощениями, а потом воскликнула: «Ну, мне пора!» Дама в вуали опустилась на колени, аббатиса возложила руки ей на голову и тихим голосом читала молитвы. Закончивши, она заключила таинственную незнакомку в объятия и пылко прижала к груди, слезы заструились по ее щекам, будто от преизбытка горя, а потом, выпрямившись, она величественно благословила все семейство и, сопровождаемая стариком-бургомистром, поспешила к карете, перед которою с нетерпеливым ржанием уже стояла четверка сменных лошадей. С громким гиком, перемежаемым звуками рожка, кучер погнал лошадей по улочкам к городским воротам.

Хозяйка дома, уразумев, что таинственная дама, для которой выгрузили из кареты и внесли в дом несколько тяжелых саквояжей, остается на их попечении, да, похоже, еще и надолго, не могла найти себе места от снедающих ее любопытства и тревоги. Выйдя в прихожую, она заступила дорогу своему старику, как раз собиравшемуся войти в комнату.