Как известно, поляки потерпели неудачу; поражение Костюшко ознаменовало крах предприятия, вдохновлявшегося самонадеянностью и слишком нерасчетливым упованием на рыцарскую верность. Граф Станислав, коему самой его военной карьерой, молодостью и отвагой предназначено было место в войске, сражался как лев. Еле избежав позорного плена, смертельно раненный, вернулся он с поля битвы. Одна лишь мысль об Эрменегильде привязывала его теперь к жизни, в ее объятиях надеялся он найти утешение и вновь обрести утраченную надежду.
Не успев еще как должно оправиться от своих ран, поспешил он в поместье графа Непомука – чтобы там получить новую, горчайшую рану. Эрменегильда встретила его презрительною издевкою. «И это герой, намеревавшийся принять смерть в боях за отчизну?» – воскликнула она, завидев его; в неразумном ослеплении своем она будто принимала жениха за одного из тех рыцарей-паладинов легендарных времен, что одним своим мечом уничтожали целые полчища врагов. Граф пытался убедить ее, что не в силах человеческих было противостоять яростному всепоглощающему потоку, обрушившемуся на отечество, он молил и заклинал ее всею силою пламенной любви – ничто не помогало; Эрменегильда – как будто лишь неистовою сумятицей государственных и политических смут способно было воспламениться ее ледяное сердце – осталась при своем решении: она отдаст свою руку графу Станиславу лишь тогда, когда будут изгнаны чужеземцы из отчизны.
Слишком поздно понял граф, что Эрменегильда никогда его не любила, – равно как и осознал, что условие, ею выставленное, либо вообще никогда не осуществится, либо осуществится лишь по прошествии немалого времени. Дав возлюбленной клятву верности до гробовой доски, он покинул ее и поступил на службу к французам, вскоре отправившись вместе с их армией в итальянскую кампанию.
О польских женщинах идет молва, что их натура чрезвычайно прихотлива и переменчива. Глубокое чувство, самозабвенное легкомыслие, стоическое самоотвержение, пылкая страсть, ледяная холодность – все это, в беспорядке перемешанное в глубинах души, порождает на поверхности причудливо-зыбкое мельтешенье, игру – так неверными бликами мерцают вечно бегущие волны ручья, всколыхнутого в самых глубинах.
Равнодушно простилась Эрменегильда со своим суженым, но не прошло и двух дней, как ее охватила такая невыразимая тоска, какую порождает лишь самая пылкая любовь. Отгремела буря войны, провозгласили амнистию, польских офицеров выпустили из плена. Многие соратники Станислава начали один за другим объявляться в графском поместье. С глубокой скорбью вспоминали они о тех несчастливых днях, но и снова зажигались одушевлением, когда повествовали о львиной отваге, с какою сражались все они, особливо же Станислав. Однажды он, когда битва казалась уже проигранною, повернул отступающие батальоны и снова повел их в бой, и со своею конницей ему удалось прорвать вражеские ряды. Судьба сражения снова заколебалась, но тут его настигла пуля, и с возгласом: «Отчизна! Эрменегильда!» – он рухнул с коня, обливаясь кровью. Каждое слово этой повести кинжалом вонзалось в сердце Эрменегильды. «О, я не знала, что несказанной любовью любила его с первого взгляда! Какое дьявольское ослепление нашло на меня, бедную, как могла я подумать, что смогу прожить без него, без единственной моей отрады! И я сама послала его на смерть! Он уже не вернется!»
Так убивалась Эрменегильда, и жалобы ее разрывали всем душу. Бессонными ночами, терзаемая непрестанной тревогой, бродила она, как призрак, по парку и, будто надеясь, что ночной ветер донесет ее слова до далекого возлюбленного, взывала: «Станислав, Станислав! Вернись ко мне! Это я, Эрменегильда, зову тебя! Услышь меня! Вернись ко мне, иначе изойду я, безутешная, тоскою, умру от отчаяния и горя!»
Столь возбужденное состояние Эрменегильды грозило совершенно перейти в чистое помешательство, выражаясь в нескончаемых безрассудствах. Граф Непомук, терзаемый горем и страхом за любимое дитя, возложил было надежды на действенную врачебную помощь, и ему в самом деле удалось найти врача, который согласился провести некоторое время в имении и надзирать за больной. Но хотя его лечебная метода, более психическая, нежели физическая, была весьма тщательно продумана и некоторых видимых результатов ее никоим образом нельзя было отрицать, возможность полного выздоровления оставалась сомнительной, ибо после долгого затишья вдруг совершенно неожиданно возобновлялись самые диковинные пароксизмы.
Одно необычайное происшествие придало делу новый оборот. Как-то раз Эрменегильда, недовольная своим уланчиком – кукольным солдатиком, коего она обычно прижимала к груди, как возлюбленного, и называла самыми ласковыми именами, – побежала на кухню и швырнула его в печку, потому что он на сей раз решительно отказывался петь «Podrosz twoia nam niemila, railsza przyiazn w Kraiwbyla…»[25] и т. п. Возвращаясь из этой экспедиции в свою комнату, она, проходя через переднюю, услышала позади быстрые шаги и звон шпор. Обернувшись, она увидела офицера в полной униформе французской пехотной гвардии, с левой рукою на перевязи, – бросилась к нему с громким вскриком: «Станислав, мой Станислав!» – и без чувств упала в его объятия. Офицер, будто пригвожденный к земле, застыл от ошеломления и здоровой рукой не без труда удерживал Эрменегильду, поскольку росту она была высокого, сложения пышного и тяжесть составляла немалую. Прижимая ее к себе все крепче и чувствуя биение ее сердца у своей груди, он не мог не признаться себе, что это одно из восхитительнейших приключений, им когда-либо пережитых. Так пробегали секунды за секундою; совершенно воспламененный любовным жаром, что тысячью электрических искр излучался из очаровательного существа, покоившегося в его объятиях, офицер уже покрывал горячими поцелуями милые уста. За этим занятием его и застал граф Непомук, вышедший из своих покоев. Он также вскричал с неописуемой радостью в голосе: «Граф Станислав!» Тут Эрменегильда пробудилась из забытья и страстно его обняла, вновь самозабвенно восклицая: «Станислав! Любимый мой! Мой супруг!»
С пылающим лицом, весь дрожа и не помня себя, офицер отступил на шаг, высвобождаясь из бурных объятий Эрменегильды.
– Это счастливейшее мгновение в моей жизни… Но не могу долее упиваться блаженством, доставляемым мне токмо ошибкою… Я не Станислав… Ах, я не он!
Так говорил офицер, робея и запинаясь; в ужасе отпрянула от него Эрменегильда; пристально вглядевшись в офицера и убедившись, что была обманута сходством с ее возлюбленным – сходством, надо сказать, совершенно удивительным, – она с жалостным воплем метнулась прочь.
Когда офицер открылся, оказавшись графом Ксаверием Р., младшим кузеном Станислава, граф Непомук поначалу даже поверить не мог, что за столь короткое время мальчик превратился в крепкого, ладного юношу. Конечно, свое дело сделали и тяготы войны, придав всей фигуре молодого человека большую мужественность, нежели то было бы возможно в обычных условиях. Как обнаружилось, граф Ксаверий вместе со старшим кузеном покинул отечество, поступил, как и он, на службу к французам и сражался в Италии. Едва достигнув в ту пору осьмнадцати лет, он, однако, вскоре показал себя столь хладнокровным и вместе отчаянно-храбрым воином, что полководец, у коего он был под началом, возвысил его до адъютанта, а теперь он, двадцатилетний юноша, был уже в чине полковника. Полученные в боях раны принуждали его к временному отдыху. Он возвратился на родину, а поручения Станислава к возлюбленной привели его в имение графа Непомука, где его приняли так, будто он и есть сам возлюбленный.
Граф Непомук вместе с врачом приложили все мыслимые усилия, дабы успокоить Эрменегильду, которая, будучи совершенно раздавлена стыдом и горестным разочарованием, отказывалась переступать порог своей комнаты, пока граф Ксаверий находится в доме, – но все усилия были тщетны.
Ксаверий был вне себя от того, что ему, похоже, больше не суждено было видеть Эрменегильду. Он написал ей, что без вины несет слишком жестокую кару за столь несчастливое для него сходство. Но не одного только его, а и ее возлюбленного Станислава затрагивают прискорбные следствия той злосчастной минуты, ибо он, вестник беззаветной любви, лишен теперь возможности вручить ей самой, как было должно, привезенное письмо от Станислава и еще в личной беседе прибавить к нему все то, что Станислав не успел написать в спешке расставания. Камеристка Эрменегильды, привлеченная им на свою сторону, взялась в подходящий момент передать это послание, и то, что не удалось ни отцу, ни врачу, удалось красноречивому Ксаверию. Эрменегильда решилась встретиться с ним.
