Спустя несколько дней из монастыря кармелитов пришел монах и окрестил младенца. Беседа его с Селестиной, строго с глазу на глаз, длилась более двух часов. Из комнаты доносились его истовые увещевания и молитвы. А после его ухода Селестину нашли сидящей в кресле, с дитятею на коленях; на плечики младенца накинута была монашеская ряска, на груди висел образок с агнцем Божиим.
Прошли недели, месяцы, а никто не являлся за Селестиной и младенцем, как на то надеялся бургомистр и как ему было обещано князем Ц. Она могла бы и совершенно войти в мирный семейный круг, когда б не злосчастное покрывало, всякий раз пресекавшее последний решающий шаг к дружескому сближению. Старик решился простосердечно высказать это самой незнакомке, но, когда она глухим торжественным тоном ответствовала: «Лишь на смертном одре падут эти покрывала!» – он умолк и снова горячо пожелал в душе, чтобы поскорей появился экипаж с аббатисою.
Настала весна, семейство бургомистра возвращалось после прогулки домой с букетами цветов, из коих самые красивые предназначались благочестивой Селестине. Только отперли они входную дверь, как к дому подскакал всадник и, в крайнем возбуждении, начал спрашивать, где ему найти бургомистра. Старик ответствовал, что он и есть бургомистр и стоит перед своим домом. Тогда всадник соскочил с коня и, привязав его к столбу, с громким возгласом: «Она здесь!» – ринулся в дом и взлетел вверх по лестнице. Послышался стук двери и испуганный вскрик Селестины. Старик, охваченный ужасом, поспешил вслед за всадником.
Глазам его представилась такая картина. Всадник – как теперь очевидно было, офицер французской пехотной гвардии, украшенный многими орденами, – выхватил младенца из колыбели и держал его в левой руке, укрытой плащом; в правую же вцепилась Селестина, изо всех сил старавшаяся оттащить похитителя от колыбели. Отбиваясь от нее, офицер нечаянно сорвал покрывало – и мертвенно-недвижный, мраморно-белый лик, затененный черными локонами, глянул на него, испепеляя огненными стрелами из глубоких темных глазниц, а с недвижных полуоткрытых уст срывались душераздирающие жалобные вопли. Тут только понял старик, что Селестина носила на лице плотно прилегающую белую маску.
– Чудовище! – вскричал офицер. – Ты хочешь, чтоб и меня заразило твое безумие? – и вырвался из ее рук с такою силой, что Селестина упала на пол. Тогда она, обхватив его колена, с невыразимой болью, тоном, разрывающим сердце, взмолилась:
– Оставь мне дитя! О, не лишай меня надежды на вечное блаженство! Христом Богом, Пресвятой Девой тебя молю – оставь мне дитя! О, мое дитя!
И при всех этих причитаниях не шевелился ни единый мускул, недвижны были уста на мертвенно-стылой маске, так что у старика, у его жены, у всех, кто набежал в комнату, от ужаса кровь заледенела в жилах!
– Нет! – кричал офицер словно в пароксизме отчаяния. – Нет, бесчеловечная, неумолимая душа! Ты сумела вырвать сердце из этой груди, но я не позволю, чтобы в дьявольском помрачении своем ты сгубила еще и это существо, этот утешительный перст на кровоточащую рану!
Еще крепче прижал офицер младенца к груди, так что тот громко заплакал, а Селестина тогда разразилась глухими стенаниями, почти воем:
– Кару на тебя… Да постигнет тебя небесная кара… Убийца!
– Прочь! Прочь! Сгинь, исчадие ада! – вскричал офицер и, конвульсивным движением ноги оттолкнув Селестину в угол, устремился к двери. Бургомистр заступил было ему дорогу, но он, выхватив из кармана пистолет, наставил дуло прямо на старика и с криком: «Пулю в лоб тому, кто дерзнет отнять ребенка у отца!» – ринулся вниз по лестнице, взмахнул на коня, не выпуская ребенка из рук, и галопом умчался прочь.
Сердобольная хозяйка, донельзя встревоженная тем, что станется с Селестиной и что теперь вообще с ней делать, переборола свой ужас пред страшной маскою смерти и поспешила в светелку на помощь несчастной. Каково же было ее удивление, когда она нашла Селестину безмолвно и недвижно стоящею посреди комнаты, подобно статуе, с бессильно свисавшими руками. Она попробовала заговорить с нею – ни слова в ответ. Не в силах выносить долее вид маски, она набросила на нее покрывало, подобрав его с полу, – ни единого движения в ответ. Селестина впала в состояние остолбенения, была словно автомат, и это наполнило сердце хозяйки новым страхом и новой мучительной тревогой; с жаром молила она Господа, чтоб избавил он ее наконец от зловещей гостьи.
Просьба ее в то же мгновение была услышана, потому что у ворот дома остановился экипаж, тот самый, на коем привезена была Селестина. Из него вышла аббатиса, а с нею князь Ц., высокий благодетель престарелого бургомистра. Узнавши о том, что произошло, он молвил очень мягким и спокойным голосом: «Что ж, стало быть, мы опоздали. Видно, такова Господня воля». Селестину увели вниз; по-прежнему застылая и онемелая, без единого признака собственной воли, тем паче своеволия, дала она себя увести и усадить в карету, быстро умчавшуюся. А у старика и всего его семейства на душе было так, словно наконец-то они очнулись от тяжкого, дурного сна, их угнетавшего.
Вскоре после того, как в доме А-ского бургомистра произошли описанные события, в цистерцианском женском монастыре в О. была с необычными почестями погребена некая сестра-мирянка, и прошел неясный слух, что мирянка эта была графиней Эрменегильдой К., о коей полагали, что она уехала в Италию с сестрою своего отца, княгиней Ц. В это же время в Варшаве объявился граф Непомук К., отец Эрменегильды, о коем стало известно, что он, сохранив за собою лишь небольшое имение на Украине, все свои остальные – и весьма обширные – поместья отказал по дарственной в полное владение двум сыновьям князя Ц., своим племянникам. Будучи спрошен однажды о наследной доле своей дочери, он возвел печальные, полные слез глаза к небесам и глухо ответствовал: «Она уже обрела свою долю!» Нимало не обинуясь, он подтвердил слухи о кончине Эрменегильды в монастыре О. и поведал о злосчастном роке, тяготевшем над нею и до срока сведшем ее, страдалицу и мученицу, в могилу. Многие патриоты, удрученные, но не сломленные крушением отчизны, не раз еще пытались потом вовлечь графа в новые тайные союзы, ставившие своей целью восстановление польского государства, но нашли они не пылкого воителя за свободу и отечество, прежде с неколебимым мужеством поддерживавшего любое дерзновенное начинание, а беспомощного, терзаемого мукою старца, который, отдалившись от всех мирских дел, помышлял лишь о том, чтобы схоронить себя в глубочайшем и полном одиночестве.
А в былые времена, когда, после первого раздела Польши, подготовлялось восстание, родовое поместье графа Непомука К. служило местом тайных собраний для патриотов. Там во время торжественных трапез воспламенялись сердца на борьбу за возрождение падшей отчизны. Там, подобно ангельскому посланнику небес, благословляющему святое дело, появлялась Эрменегильда в кругу юных героев. По обыкновению женщин своей отчизны, она принимала живейшее участие во всем, даже и в политических обсуждениях, и, глубоко проникая в суть обстоятельств и верно их оценивая, она в свои неполные семнадцать лет, часто противу общего гласа, высказывала суждения, отличавшиеся самой необычайной рассудительностью и большею частию решавшие дело. А рядом с нею никому другому не был столь свойствен дар мгновенного проникновения в суть вещей и на редкость вразумительного и четкого ее изъяснения, как графу Станиславу Р., пылкому, талантливому юноше двадцати лет от роду. Часто приходилось Эрменегильде и Станиславу наедине в горячих спорах обсуждать насущные дела патриотов, проверять, принимать или отвергать одни предложения, выставлять другие, и нередко даже многоопытные мужи, умудренные в государственных делах, собравшись на совет, признавали результаты оных обсуждений между девушкой и юношей за самое толковое и разумное, что надлежало предпринять.
При таком положении дел сама собой зародилась и взлелеялась мысль о более тесном союзе между молодыми людьми, в чьих удивительных дарованиях все видели залог грядущего спасения отчизны. Породнить оба семейства представлялось в политическом рассуждении тем более важным, что они, по расхожему мнению, одушевлялись различными интересами, подобно многим другим польским фамилиям в ту пору. Эрменегильда, проникшись этим убеждением, восприняла предназначенного ей супруга как дар отчизны, и патриотические собрания в поместье ее отца увенчаны были торжественным обручением.
