– В таком случае, – отвечал князь, – надобно призвать врача или повитуху. Они либо опровергнут суждение княгини – возможно, слишком поспешное, – либо подтвердят наш позор.

В течение нескольких дней они колебались, не зная, на что решиться. Обоим вид Эрменегильды внушал подозрения, и окончательное решение они предоставили княгине. Та резко воспротивилась вмешательству врача – он, чего доброго, еще окажется болтливым, – а касательно другой помощи сказала, что она если и понадобится, то лишь месяцев через пять.

– Какой такой помощи? – в ужасе вскричал граф Непомук.

– Да, – возвысив голос, отвечала княгиня, – никаких сомнений больше быть не может. Либо Эрменегильда самая отъявленная лгунья, какой еще не видел свет, либо тут замешана некая неисповедимая тайна… Короче говоря, она в положении!

Окаменев от ужаса, граф Непомук лишился дара речи; потом, неимоверным усилием взяв себя в руки, он стал заклинать княгиню любой ценой выведать у Эрменегильды имя того несчастного, что навлек на их семейство неизгладимый позор.

– Эрменегильда, – сказала княгиня, – еще не подозревает, что я догадалась о ее состоянии. Все решится в ту минуту, когда я ей об этом скажу. Будучи застигнута врасплох, она либо сбросит лживую маску, либо же каким-то чудодейственным образом раскроется ее невиновность – хотя я даже и помыслить не могу, как это может случиться.

Не далее как вечером того же дня княгиня оказалась наедине с Эрменегильдою, чье материнство обнаруживалось с каждым часом все очевиднее. И тут княгиня, взяв обе руки бедняжки в свои, пристально посмотрела ей в глаза и сказала, как отрубила:

– Милочка, да ты в положении!

На это Эрменегильда, возведя к небу взгляд, будто просветленный неземным блаженством, воскликнула с неописуемым восторгом в голосе:

– О матушка, матушка, я знаю! Давно уже я почувствовала, что, хоть и пал дорогой мой супруг под злодейскими ударами жестоких врагов, мне все равно выпало на долю несказанное счастье! О да! Тот миг наивысшего земного счастья жив во мне, и возлюбленный супруг мой навсегда останется со мной, в этом бесценном залоге нашего сладостного союза!

Все поплыло перед глазами у княгини, и она сама чуть не лишилась рассудка. Непритворность тона Эрменегильды, ее восторг, неподдельная ее просветленность – все это не допускало и мысли о лицедействе, об обмане, – и однако только сумасшедший мог хоть на секунду поверить в подобный бред. Всецело во власти этой последней мысли, княгиня оттолкнула от себя Эрменегильду и гневно вскричала:

– Безумная! Фантастический сон привел тебя в состояние, несущее всем нам стыд и позор! И этими нелепыми сказками ты хочешь заморочить мне голову? Приди в себя! Вспомни досконально все, что происходило с тобою в те дни! Твое чистосердечное раскаяние, может быть, и примирит нас.

Обливаясь слезами, раздавленная горькой мукой, упала Эрменегильда на колени перед княгинею:

– Матушка, и ты тоже бранишь меня, называешь безумною, ты тоже не веришь, что наш союз со Станиславом освятила церковь? Но посмотри же на это кольцо на моем пальце! Да что я говорю? Ведь ты-то, ты знаешь о моем состоянии! Разве этого мало, чтоб убедить тебя, что я не безумная сновидица!

С глубочайшим удивлением осознала княгиня, что мысль о прегрешении даже и не приходила Эрменегильде в голову, что ее намека на это она даже не услышала, не поняла. Пылко прижав руки княгини к своей груди, Эрменегильда не переставала умолять ее поверить в существование ее супруга, коль скоро ее состояние не оставляет в этом ни малейших сомнений, и ошеломленная, совершенно обескураженная княгиня теперь уж и сама не знала, что ей сказать несчастной и что вообще предпринять, дабы разгадать тайну, здесь, несомненно, замешанную.

Лишь по прошествии нескольких дней княгиня объявила мужу и графу Непомуку, что у Эрменегильды, убежденной в том, что она беременна от супруга, невозможно выпытать ничего больше кроме того, во что она сама свято верит. Мужчины, разгневанные донельзя, бранили Эрменегильду лицемеркою, особливо же граф Непомук – он поклялся, что, если мягких средств будет недостаточно, чтобы отбить у этой сумасбродки охоту дурачить его пошлою басней, он прибегнет к крутым мерам. Княгиня на это возразила, что всякая такая мера будет лишь бессмысленной жестокостью, которая ни к чему не приведет. Она, княгиня, настаивает на своем убеждении, что Эрменегильда не притворяется, а всей душой верит в то, что говорит. «В мире, – продолжала княгиня, – существуют такие тайны, постичь которые нам решительно не дано. А что, если и впрямь чрезвычайно сильная энергия мысли способна вызвать также и физические последствия? Что, если духовное соединение Станислава и Эрменегильды в самом деле послужило причиной этого ее состояния, для нас непостижимого?»

Несмотря на весь свой гнев, на всю бедственность злосчастного положения, граф Непомук и князь не смогли удержаться от громогласного хохота, когда княгиня изложила эту свою мысль, которую мужчины назвали самой неземной из всех, какие когда-либо облекали плотское и человеческое эфирной дымкою. Княгиня, вспыхнув до корней волос, ответствовала, что грубым мужчинам подобных вещей не понять, что двусмысленное положение, в котором оказалось ее бедное и решительно, решительно невинное дитя, она находит недостойным и отвратительным и что единственным и наилучшим средством избавить бедняжку от злоречия и насмешек ее окружения будет путешествие, в которое она и намерена с ней отправиться. Граф Непомук был в высшей степени удовлетворен этим планом: уж коль скоро сама Эрменегильда не делала никакой тайны из случившегося, то для сохранения ее репутации, конечно же, надлежало удалить ее из круга родных и близких.

Порешив таким образом, все несколько успокоились. Граф Непомук, как только обрисовалась возможность утаить все от света, чья насмешка была для него горше яду, почти сразу и думать перестал о зловещей тайне, а князь верно рассудил, что при столь странном положении вещей, учитывая непритворность состояния духа Эрменегильды, оно и впрямь ничего лучше не придумать, как предоставить времени разрешение сей удивительной загадки. Только собрались они разойтись после окончания этого совета, как внезапное прибытие графа Ксаверия Р. повергло всех в новое смущение и новую тревогу. Разгоряченный скачкою, покрытый пылью с ног до головы, в лихорадочной спешке безумной страсти ворвался он в комнату и без всякого приветствия, в обход всех приличий, громовым голосом вскричал:

– Он мертв, граф Станислав! Ни в каком он не в плену! Его убили враги! Вот доказательства! – И с этими словами, извлекши пачку писем из-за пазухи, он сунул их в руки графу Непомуку. Тот, совершенно ошеломленный, начал их читать.

Княгиня заглянула в листки, пробежала лишь несколько строк и, воздев глаза к небу, всплеснула руками и горестно воскликнула:

– Эрменегильда! Бедное мое дитя! Какая неисповедимая тайна! – Она сразу обнаружила, что день гибели Станислава в точности согласуется с рассказом Эрменегильды – что все произошло именно так, как привиделось ей в тот роковой миг.

– Он мертв! – повторял Ксаверий, говоря торопливо и с жаром. – Эрменегильда свободна, а я люблю ее больше жизни, теперь ничто не стоит на моем пути, я прошу ее руки!

Граф Непомук не нашел в себе сил ответить, и первым заговорил князь. Он сказал графу Ксаверию, что в силу определенных обстоятельств сейчас решительно невозможно даже обсуждать его предложение, что он и увидеть Эрменегильду сейчас не может и что для него самое лучшее – снова удалиться так же быстро, как он пришел.

Ксаверий на это возразил, что о расстройстве духа Эрменегильды, о коем, вероятно, идет речь, он вполне осведомлен, но не считает это препятствием, тем более что, как он полагает, как раз его обручение с Эрменегильдой положит конец ее недугу.

Княгиня попыталась внушить ему, что Эрменегильда поклялась своему Станиславу в верности до гроба и потому отвергнет всякое другое предложение; кстати, ее и вообще сейчас нет в замке. Тут Ксаверий громко захохотал и ответил, что ему нужно только отцовское дозволение, а тронуть сердце Эрменегильды – это уж его забота. Возмущенный дерзкой назойливостью юноши, граф Непомук осадил его: напрасно-де он надеется сейчас на его отцовское дозволение и ему следует незамедлительно покинуть замок. Граф Ксаверий впился в него остановившимся взглядом, потом распахнул двери передней и крикнул наружу, чтобы Войцех внес его саквояж, распряг лошадей и отвел их в стойло. Вернувшись в залу, он бросился в кресло, стоявшее у окна, и заявил спокойно и твердо: пока он не увидит Эрменегильду и не поговорит с нею, лишь прямое насилие выгонит его из замка. Граф Непомук ответствовал, что в таком случае ему придется настроиться на весьма долгое пребывание, а вообще он, граф Непомук, в свою очередь просит дозволения ему покинуть замок.