— Моргана! — зарычал я, но вместо чарующего баритона из пасти вырвался вибрирующий бас, от которого со стола посыпались флаконы с парфюмом. — Что ты сделала с моим имиджем?!

— О, это инди-рок версия тебя, милый, — донесся ее смешок из коридора. — Теперь ты застрял между мирами. Ни человек, ни зверь. И голос твой подходит только для того, чтобы пугать детей в тумане. Пока какая-нибудь сумасшедшая не полюбит тебя в этом виде — проклятие не снимется. А кто полюбит такое чучело? Только блохи! Ха!

Она испарилась, оставив после себя запах серы и разбитую карьеру.

Я остался один. Без контрактов, без тенора и с непреодолимым желанием почесать за ухом задней лапой. Амулет на груди неприятно холодил кожу, напоминая, что это не сон. Куда мне теперь? В цирк? Нет уж, спасибо. В цирке я был один раз в детстве: клоун украл мою сахарную вату, и с тех пор я питаю к ним классовую ненависть. К тому же я слишком гордый, чтобы прыгать через обруч за кусок ливерной колбасы.

Оставалось одно — бежать. Туда, где про Грея слышали только из новостей пятилетней давности. Я забился в трюм сухогруза, пахнущего ржавчиной и дешевым кофе, и отправился на юг.

Так я оказался в «Райской бухте» — баре на сваях, где коктейли крепче мужской дружбы, а публика слишком пьяна, чтобы удивляться поющему волку в гавайских шортах.

Бар принадлежал Розе — гномихе с внешностью уютной булочки и характером противотанкового ежа. У нее были вечно нахмуренные брови, золотое сердце и правый хук такой силы, что местные вышибалы вежливо здоровались с ней шепотом.

Увидев меня, вылезшего из трюма, Роза не завизжала. Она даже не перекрестилась. Лишь устало вздохнула и ткнула в мой меховой живот шваброй, проверяя на плотность.

— Это что еще за дизайнерское недоразумение? Рекламная акция зоопарка или новый вид туристов, которые слишком долго не брились?

— Я… эээ… — я попытался включить внутреннего Казанову и выдать бархатное «Добрый вечер», но после недели на диете из крыс и сырой воды из горла вырвалось лишь утробное: — У-у-р-р-х-х-ы…

— Понятно, — кивнула Роза, возвращаясь к протиранию стойки. — Контуженный. Или просто из тех, кто сначала делает, а потом думает. Ладно, лохматый, кадров не хватает. Лапы есть? Стаканы не разобьешь?

— У-р-р! — рявкнул я, стараясь выглядеть максимально исполнительным, хотя внутри меня аристократично тошнило от слова «работа».

— Договорились. Будешь барменом-экзотом. Жить будешь в подсобке, там из удобств — дырка в полу и вид на закат. Зарплата — кокосы и объедки. И не смей линять в ром!

Так началась моя деградация. Еще вчера я купался в лучах софитов, а сегодня протирал липкие стойки. Иногда, когда бар пустел, я пытался взять высокую ноту из арии Каварадосси, но из пасти вырывался такой скрежет, будто кто-то пилит ржавой пилой железный бак. Посетители крестились, а Роза начала поговаривать, что в фундаменте завелись термиты-мутанты.

Но однажды вечером в «Райскую бухту» ворвался Четвертый Всадник Апокалипсиса. В четырех ипостасях и очень коротких шортах.

Алиса, Марина, Света и Катя. Три недели «дикого отпуска» превратили их в стихийное бедствие. Они вплыли в бар так, будто владели этим островом, всеми его пальмами и лично моим хвостом.

— Розочка, душа моя! — пропела Алиса в ярко-красном купальнике, от которого у любого нормального волка должен был начаться тик. — Где наш праздник? Почему в этом морге так тихо? Мы хотим петь! Мы хотим танцевать! Мы хотим забыть имена своих бывших!

Роза, не отрываясь от бокала, кивнула в мою сторону:

— Девоньки, караоке-машину накрыло цунами в прошлый четверг. У нас теперь только натурпродукт. Вон, бармен-оборотень. Поет… специфически, зато бесплатно.

Я на всякий случай оскалился. Чисто из вежливости.

— Ой, мамочки! — взвизгнула Света в зеленом лифе. — Гляньте, какой пушистик! Девочки, он настоящий? А пресс-то, пресс! Слышишь, песик, а ты умеешь делать «голос»?

Я чуть не раздавил шейкер. Песик?! Я — Грей! Тот, чей портрет фанатки вытатуировывали на самых интересных местах!

— Я — волк. Высший хищник. И я здесь работаю, — пророкотал я, стараясь не сожрать ее коктейльный зонтик.

— Ути-пути, какой грозный, — Марина, подкрашивая губы зеркально-черным блеском, томно посмотрела на меня. — Волки же воют? На луну там, на прохожих… Скоро полнолуние, милый. Покажи класс!

— Я не пою по заказам, — отрезал я, гордо задрав морду.

— А это что? — Катя, самая тихая, указала на старый микрофон, который Роза использовала, чтобы объявлять о закрытии бара.

— Это… реквизит, — буркнул я.

— Решено! — Алиса хлопнула ладонью по стойке. — Сегодня у нас эксклюзив. Оборотень и его «Стая сердцеедок». Мы будем на бэк-вокале. Если затащишь вечер, оставим такие чаевые, что купишь себе годовой запас шампуня от блох!

Я посмотрел на Розу. Гномиха выразительно погладила тяжелую дубовую скалку.

— Грей, они — мой основной доход. Если уйдут в «Синюю рыбу» к той крашеной русалке, я сделаю из твоего хвоста воротник. Спой им. Им всё равно, что ты звучишь как заведенный трактор. Они пьяные, им главное — движ.

Я вздохнул. Слава — она такая. Сначала тебя носят на руках, а потом ты подвываешь пьяным туристкам за кокосы.

Вечер в «Райской бухте» выдался декоративным до тошноты. Над океаном зажглись пузатые плетеные фонари, бросая на палубу янтарные блики. Небо затянуло облаками такого густого синего цвета, будто кто-то пролил в ведро с белилами целую банку чернил. Идеальный фон для картины «Последний концерт падшей звезды».

Моя «стая» выстроилась на позиции. Алиса, Марина, Света и Катя в своих микро-шортах выглядели как десант из клипа нулевых. Алиса с видом торжественным, будто вручает мне «Грэмми», впихнула в мою когтистую лапу микрофон.

— Не подведи, Грей. Если облажаешься — заставим тебя вылизывать все барные стулья.

Я вышел в центр веранды. Деревянные доски скрипнули под моим весом. В воздухе пахло солью, кокосовым маслом и зашкаливающим адреналином. Я закрыл глаза, вспоминая многотысячные залы... и набрал полные легкие воздуха.

И выдал.

Из колонок ударил звук, от которого у Розы выпал стакан, а пара чаек на лету сменила курс и ушла в сторону Антарктиды. Это не был вокал. Это был концентрированный первобытный ужас, смешанный с ревом турбины самолета и басами, от которых внутренности начали играть в чехарду. Я пытался спеть старую балладу о любви, но выходило так, будто Кинг-Конг наступил на деталь от Лего.

Когда я замолчал, на террасе повисла такая тишина, что было слышно, как у мидии за бортом случается инфаркт. Я уже приготовился к летящим в морду гнилым кокосам.

— Вау! — вдруг взвизгнула Алиса. — Это же… это же чистый хардкор-метал! Девки, вы слышали этот гроул? Да шведские металлисты продали бы почки за такой тембр!

— Это же живой драйв! — Марина подскочила на месте. — Грей, это не пение, это секс для ушей! Девочки, в строй! Работаем фоном!

И началось безумие. Эти четыре стихийных бедствия схватили дополнительные микрофоны и принялись выдавать такие трели и па, что картинка сложилась окончательно. Их нежные голоса вплетались в мой утробный рык, создавая эффект, будто ангелы пытаются приручить разъяренного цербера.

А потом случилось то, чего не было в сценарии. Мой костяной амулет на шее внезапно раскалился, впиваясь в кожу. Вокруг сетки микрофона заплясали фиолетовые искры. С каждым моим рыком облака в небе начинали закручиваться в воронку, а волны под сваями бара бились в такт, рассыпаясь фосфоресцирующей пеной.

— Эй, спецэффекты входят в стоимость? — крикнула Катя, пытаясь перекричать гул магии. — У нас сейчас веранда взлетит!

— Это… это побочка! — прохрипел я, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом от статического электричества. — Подарок от бывшей!