И где-то там, в глубине пустоты, уже зрело то, чему предстояло изменить всё. Зелёный свет, который мы видели только с огромного расстояния, уже готовился прорвать ткань реальности и явить себя нам.

Оставалось только ждать.

И мы ждали.

А потом появилась ОНА.

Зелёный свет вспыхнул буквально из ниоткуда, разрывая черноту космоса ярким, почти неестественным сиянием. На таком расстоянии уже стало видно, что это не звезда — это была воронка, провал, разрыв в ткани пространства. И свет прорывался ИЗ него, словно из открытой раны мироздания.

— Красота какая... — восхищённо произнесла Элизабет, и в её голосе не было страха — только благоговение.

Басов подался вперёд, вглядываясь в показания приборов, и через мгновение повернулся ко мне:

— Капитан, это же... это напоминает ту воронку, которая появляется перед входом в гиперпространство. Только она не красная. Она зелёная.

Я смотрел на воронку, разрастающуюся на экране и заслоняющую собой звёзды, а где-то в глубине сознания щёлкал тумблер — догадка, сопоставление, узнавание.

— Ты прав, Алекс. Это оно. Только цвет другой.

Элизабет, услышав наш разговор, перевела взгляд с аномалии на меня и обратно. Её глаза горели тем же восторгом, что и в тот день, когда она впервые увидела зелёную звезду на экране.

— Что будем делать, капитан? — спросил Басов, и в его голосе звучало то самое спокойное любопытство, которое я так ценил.

Я медленно повернулся к Элизабет.

— Элизабет, ты хотела посмотреть на это чудо поближе?

Она моргнула, не сразу поняв вопрос. Потом её лицо озарилось улыбкой — той же, что тогда, на мостике, когда она вскочила с кресла при виде зелёной звезды.

— Да, капитан! Очень хотела!

Я перевёл взгляд на Басова.

— Алекс, не будем разочаровывать нашего оператора связи. Полный вперёд!

Элизабет резко повернулась ко мне. Восторг на её лице сменился почти комическим ужасом.

— Я... совсем не то имела в виду, капитан!

Басов, не поворачивая головы, хмыкнул:

— Поздно, леди. Экскурсия оплачена. Пристегните ремни.

«Арго» медленно двинулся к зелёному сиянию. С каждой секундой воронка росла, заполняя собой всё больше пространства на экране. Свечение становилось ярче, гуще, оно уже не просто прорывалось из разрыва — оно текло, пульсировало, жило своей неведомой жизнью.

А потом началось то, что мы так хорошо знали по сотням гиперпереходов, но что сейчас казалось совершенно новым, почти священным действом.

Звёзды поплыли в стороны. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее, словно кто-то невидимый раздвигал ткань вселенной, освобождая путь. Зелёное сияние впереди расползалось, проникало в каждую щель, в каждый уголок видимого пространства. Оно было везде — на лицах, на приборах, на стенах. Сияние заполонило собой всё, превратившись в бескрайнее море света.

Я покосился на Элизабет. Она вцепилась в подлокотники, но не отрывала глаз от экрана. В них был всё тот же восторг — только теперь к нему примешалось что-то ещё. Понимание, что она видит то, чего не видел никто из людей. То, что останется в истории.

Зелёное свечение начало закручиваться.

Медленно, величественно, оно превращалось в вихрь — точно такой же, как алые водовороты гиперпространства. Гигантская воронка разрасталась, увлекая корабль в самую гущу ослепительного свечения. Мы чувствовали, как дрожит «Арго», но мы сами выбрали этот путь. Зелёные спирали обвивали нас со всех сторон, ускоряя вращение, пока всё вокруг не слилось в однородный, пульсирующий поток.

И корабль провалился в это всепоглощающее зелёное море.

Глава двадцать четвёртая. Симфония души

Первым пришло ощущение.

Острое, щемящее, сладкое — оно подкатило к горлу, сдавило грудь, заставило сердце биться быстрее. Вдохновение. Чистое, как горный родник, и мощное, как удар током. Я вдохнул — и воздух на мостике показался мне нектаром. Каждая клеточка тела пела, каждая мышца желала действия. Страха не было. Был дикий, первобытный восторг бытия.

А потом пришла Музыка.

Она родилась где-то внутри головы, из ничего, и разлилась по сознанию, заполнив собой всё существо. Это была не мелодия в человеческом понимании. Это была симфония сфер, сплетённая из звона мириад хрустальных колокольчиков, пения невиданных птиц, вздохов далёких звёзд и глубокого, фундаментального гула самой материи. Она была бесконечно сложной и абсолютно простой одновременно. Она вселяла необъяснимый покой и в то же время — лихорадочную жажду действовать, творить, любить и жить.

Я открыл глаза.

Мостик был залит тем же ровным ярко-зелёным светом, что и всё снаружи. Операторы сидели за консолями, застыв. Кто-то закрыл глаза, кто-то смотрел в пустоту. Элизабет Эванс сидела неподвижно, и по её щеке медленно катилась слеза.

— Вы слышите? — прошептала она, не поворачиваясь.

— Слышу, — ответил я, и голос мой прозвучал хрипло и незнакомо.

Рядом раздался голос Басова — непривычно приглушённый и лишённый обычной иронии:

— Капитан. Пси-атака? Воздействие на центры удовольствия?

— Не думаю, Алекс. Это не атака. Это... скорее приветствие. Или фон.

Я тряхнул головой, пытаясь вернуть себе хватку командира. Это было трудно — музыка звала раствориться в ней, забыть о долге, о корабле, обо всём.

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться и собраться с мыслями... И включил общий канал.

— Всем постам! Доложить состояние!

Голоса посыпались в эфир, и все без исключения были окрашены одними и теми же нотами изумлённого, почти детского восторга.

Первым отозвался Карма Сингх. Его обычно сдержанный, чуть насмешливый голос сейчас звенел, как у мальчишки:

— Капитан! Всё в норме, но я... э-э-э... чувствую себя лет на двадцать моложе, ей-богу! Голова ясная, руки не дрожат, хочется... работать хочется!

Следом — Мари Пастер, и в её голосе я с удивлением уловил ту же растерянную радость:

— Медотсек, Пастер. Физиологических нарушений нет. Пульс, давление — в норме. Но эмоциональный фон... у всех эйфория. Неконтролируемая. Люди плачут, смеются, обнимаются. Я... я тоже, капитан. Это очень странно. И... приятно.

Билли, как всегда, пытался держать себя в руках — сказывалась выучка разведчика:

— Капитан, эффект ослабевает, если сосредоточиться на задаче. Пробую стабилизироваться. Докладываю: нижние палубы в порядке, но люди... они в прострации.

И так — каждый пост, каждый отсек. Со всех концов корабля поступали одни и те же доклады: всё в порядке, всё работает, но люди... люди были в эйфории.

— Фиво, это капитан. Что у тебя?

— Капитан! Это же ситарка! — голос нашего Барсика звенел, как колокольчик — в нём было столько восторга, что я невольно улыбнулся.

— Что ещё за ситарка?

— Это такая... Спасская дудочка! — голос Фиво вибрировал от восторга. — На ней играют во время праздников! Очень красиво! Только... я никогда не слышал, чтобы она звучала ТАК! Это... это лучшая ситарка в моей жизни!

Я переглянулся с Басовым.

— Пытаюсь зафиксировать, — он уже склонился над терминалом, запуская программу. — Тишина... На записи только наши голоса. Она не фиксируется приборами. Она... в нас.

Мы замолчали, прислушиваясь к неслышимому. Это был парадокс, от которого звенело в ушах.

— Хансен, — вызвал я командира «Теней». — У тебя там есть Фукасава, он композитор. Пусть запишет то, что слышит.

— Есть, капитан.

В динамике послышался приглушённый голос, дающий указания, а затем Хансен снова вышел на связь:

— Фукасава уже за планшетом. Сейчас всё сделаем.

Через несколько минут раздался голос Фукасавы: