Я кивнул. Компания под стражей была невелика — меньше десяти человек. Сам Малинин, ледяной Сильвестр, двое их ставленников, мечтавших о командирских креслах на крейсерах, и несколько рядовых техников и младших офицеров, оказавшихся в нужное время в нужном, с их точки зрения, месте.

В этот момент на мостик вошёл Билли. Его походка была лёгкой, но глаза по-прежнему сканировали пространство с профессиональной остротой, а на его лице играла довольная ухмылка.

— Капитан, по кадровому вопросу — выполнено. Дженкинс на «Сокрушительном», Одинга на «Дымящемся».

— Одинга на «Дымящемся»? — Я удивлённо посмотрел на Билли.

— Да, оказывается, Волков и Чен уже месяц за ними наблюдали. Сами хотели забрать их к себе. Лиза сказала, что Одинга — её копия: «Слов не тратит, дело делает», — Билли рассмеялся. — Представляю, какой у них там на мостике будет тихий час!

От этих слов на душе стало тепло. Они не просто воевали, они думали на шаг вперёд, строили будущее, растили смену. После ядовитого педантизма Малинина и ледяного цинизма Сильвестра эта простая, искренняя забота о деле была глотком свежего воздуха. Не командиры, а золото!

— Молодцы, — сказал я искренне. — А усиленный паёк для «Теней»?

— И это сделано! Усиленный паёк и двойной десерт, — Билли ухмыльнулся, но почти сразу его лицо стало серьёзнее. — Тут ещё кое-что... К вам рвётся один человек. Рядовой Нуш. У него нет допуска на мостик. Я его досмотрел — чист. Оружия нет. Но цель визита не называет. Говорит: «Только капитану. Лично».

Я обменялся взглядом с Басовым. Тот едва заметно пожал плечами — «вам решать».

— Ну, зови его, Билли. Надо же узнать, что он хочет.

Через минуту на мостик вернулся Билли, а за ним — молодой парень в поношенной рабочей робе техника. Он был бледен, его взгляд был прикован к полу, а пальцы нервно теребили край куртки.

— Рядовой?

— Г... Годен, сэр! Рядовой Годен Нуш, техник второй категории, команда технического обеспечения, сектора G-7! — выпалил он, и его голос сорвался на высокой ноте.

— Что случилось, рядовой Годен? Зачем вы хотели меня видеть?

Он поднял на меня глаза. В них читалась какая-то глубокая, выворачивающая наизнанку тревога. Взгляд был виноватым, умоляющим, почти отчаявшимся.

— Я... Я так больше не могу...

На мостике повисла гробовая тишина. Даже на лице Басова, обычно невозмутимом, отразилось неподдельное удивление.

— Продолжайте, рядовой Годен, — сказал я спокойно.

Годен сделал глубокий, прерывистый вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду.

— Это... это про лейтенанта Робинсона, сэр. Про его... кому. Я знаю, как это произошло. Вернее... я знаю, кто это сделал и как.

— Говорите чётко и по делу, — мягко, но неумолимо потребовал я. — Что вы знаете?

— Я был на плановом обслуживании в щитовой G-7, — затараторил Годен, слова понеслись из него, как из прорванной плотины. — Там узлы распределения энергии для... в том числе для того самого санузла. Я был за панелью, делал замеры. И тогда... тогда зашли они. Капитан Малинин и капитан фон дер Кампф.

Он замолчал, сглатывая ком в горле. В тишине мостика было слышно, как с шипением работает вентиляция.

— Они не знали, что я там. Я... я замер и старался не шевелиться. Они говорили тихо, но в щитовой страшное эхо, сэр... И я всё слышал. Они говорили, что лейтенант Робинсон что-то «разнюхал» про челнок.

Он закрыл глаза, собираясь с духом, и заговорил снова, но теперь тихо и отчётливо, как будто зачитывал протокол по памяти:

— Капитан Малинин... он был не в себе. Голос немного дрожал. Он говорил: «Он что-то разнюхал про челнок. Про индикатор. Он же не успокоится. Что делать?» Он повторял это: «Что делать?»

Годен перевёл дух, а его пальцы ещё сильнее сжали промасленную робу.

— А капитан фон дер Кампф... его голос был другим. Спокойным. Как лёд. Он сказал: «Перестань метаться. Ты только привлекаешь внимание. Я всё решу». И тогда капитан Малинин... он как будто испугался ещё больше. Он сказал: «Что ты хочешь сделать? Не хочешь же ты его...»

Техник поднял на меня глаза, полные немого потрясения от услышанного.

— А капитан фон дер Кампф рассмеялся. Тихо. И сказал: «Что ты разнервничался? Успокойся. Есть одно вещество. Не смертельное. Просто усыпляющее. Введёт в глубокий сон, в кому. Никто не пострадает. Никаких драм». А потом... потом он сказал самое страшное. С тем же спокойствием. Сказал: «Но если ты и дальше будешь паниковать и делать глупости, то тогда действительно у кого-то могут начаться проблемы. Так что держи себя в руках».

— А когда они ушли, я выполз и... ничего никому не сказал. Я боялся, сэр. Боялся... Они офицеры, а я кто? Я рядовой. Кто бы мне поверил? Я думал... может, мне показалось... Но я знал, что не показалось. А на следующий день лейтенант впал в кому.

Он выдохнул, и из его глаз покатились тихие, беспомощные слёзы.

— И когда взорвался ваш челнок... — он снова выпрямился, с отчаянной решимостью глядя мне в лицо. — Я не могу больше так жить. Моя совесть... она меня изводит день и ночь.

Я смотрел на этого молодого, надломленного парня, чья совесть оказалась сильнее страха. Страх, трусость, раскаяние — всё это было в нём и смешалось в один клубок. Он не был злодеем. Он был испуганным человеком, попавшим в жернова обстоятельств. И теперь его мучила не столько боязнь наказания, сколько внутреннее осуждение, съедавшее его заживо.

Тишина на мостике стала густой и тяжёлой. Все ждали моего слова.

— Рядовой Годен Нуш, — сказал я, не повышая тона. — Вы совершили ошибку. Серьёзную. Вы скрыли информацию, которая могла предотвратить преступление и раскрыть попытку мятежа. По уставу — за это грозит трибунал.

Он побледнел ещё больше, но кивнул, готовый принять всё.

— Но, — я сделал паузу, — я вижу не соучастника. Я вижу человека, которого сломал страх. Испуганного рядового, оказавшегося один на один с двумя старшими офицерами, обладавшими огромным влиянием. Ваша вина — в бездействии. Но то, что ваша совесть в итоге оказалась сильнее этого страха и привела вас сюда — многое меняет.

Надежда, слабая и невероятная, мелькнула в его мокрых глазах.

— Поэтому трибунала не будет, — твёрдо сказал я. — Будет работа. Исправительная и очень нужная. «Заяц».

Годен моргнул, не понимая.

— Штатный экипаж спасского «Зайца» — тридцать человек, — пояснил я. — Мы так и не сформировали полноценную команду для этого корабля. Он летал только благодаря Фиво и помощи техников «Арго», от случая к случаю. Чтобы он мог функционировать как полноценная боевая единица эскадры, ему нужен свой, постоянный экипаж. Техники, операторы, кибернетики. Вы будете первым. Ваше новое место — технический специалист в экипаже «Зайца». Под непосредственным командованием лейтенанта Фиво.

Лицо Годена выражало полнейшее смятение. Вместо камеры — назначение на самый легендарный, самый горячий пост на корабле?

— Но... но я... я струсил, сэр, — запинаясь, произнёс он, не в силах совладать с собой.

— И будете учиться не трусить, — парировал я. — Помимо технических обязанностей, я вменяю вам в обязанность посещение специальных лекций. Три раза в неделю. Их будет вести лейтенант Фиво. Тема: «Основы преодоления видового инстинкта страха на примере личного опыта».

На лице Билли расплылась широченная ухмылка. А Басов фыркнул, кашлянув в кулак.

— Вы будете изучать теорию и практику храбрости, рядовой Годен, — продолжал я, уже с лёгкой улыбкой. — У самого, на мой взгляд, компетентного в этом вопросе специалиста во всём флоте Нового Альянса. Считайте это курсом повышения личной эффективности.

Годен стоял, открыв рот. За последние две минуты его мир перевернулся с ног на голову. От уничтожающего стыда и страха перед трибуналом — до нелепого и невероятного, спасительного приказа.

— Я... не знаю, что сказать, сэр, — прошептал он.

— Говорите «Есть, капитан!» и идите готовиться к новому назначению, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, сказал я. — Детали вам передаст старпом. И, рядовой Годен... — я посмотрел ему прямо в глаза. — Спасибо, что нашли в себе силы прийти. Это и есть первый шаг. Не останавливайтесь на этом.