Я мысленно представив сначала жизнерадостного Волкова, склонившегося над рифмами, а затем — бесстрастное лицо Лизы Чен, выводившее каллиграфическим почерком: «Барсик наш теперь герой...»

— Волков? Или Чен? — не удержался я от смеха.

— Так точно. Волков. Или Чен, — с подчёркнутой серьёзностью подтвердил Басов, но глаза его уже смеялись.

— И кто же из них?

Басов развёл руками с самым непроницаемым видом, какого только мог достичь.

— Вам виднее, капитан. Я всего лишь штурман. Анализ почерков — не в моей компетенции. Ну, и я тоже, само собой, был под арестом. Но это не я.

Я откинулся в кресле, и громкий, искренний смех вырвался из груди. Это был смех облегчения и смех гордости за этот невероятный, стойкий, преданный экипаж, где суровые командиры крейсеров втайне пишут стихи о подвигах Спасси, а штурман в разгар государственного переворота на корабле ведёт расследование о маркерах.

— Ладно, Алекс, — с облегчением произнёс я, вытирая несуществующую слезу. — С этим литературным трибуналом разберёмся как-нибудь в свободную смену. Сейчас у нас дела поважнее. Летим к аномалии в Циркуле.

Басов, наконец, позволив себе едва уловимую улыбку, кивнул и вышел, оставив меня наедине с тишиной каюты.

Дверь закрылась. Я остался один. За окном плыла чужая звезда, а в ушах стоял крик — отчаянный и рассерженный... Вопль маленького зелёного существа, которое, оказалось, умело не только бояться и любить, но и бунтовать!

Глава двадцать первая. Зов совести

Два дня я отдыхал. Отсыпался, слушал ровный гул гипердвигателей, мой личный тихоокеанский прибой и старался ни о чём не думать. Необходимости в моём присутствии на мостике не было. Билли и Басов действовали так слаженно, словно всю жизнь работали в паре. А корабль уже нёсся в гиперпространстве на полной скорости к той самой невозможной «зелёной звезде».

Но всё хорошее рано или поздно кончается. Отведённые самому себе сорок восемь часов истекли. Пора было возвращаться в строй.

Я, наконец, сбрил щетину, умылся и проверил последние сводки. На экране мелькали сообщения от Басова, краткие рапорты Билли, график тренировок «Теней» от Хансена. Всё шло по плану. Всё шло хорошо.

А дальше — процедура, отработанная годами: китель на плечи, браслет на запястье, коммуникатор за ухо и можно выходить в люди.

На мостик я шёл не торопясь, стараясь прочувствовать настроение корабля. Я кивал встречающимся по пути техникам, ловил на себе быстрые, деловые взгляды: «Капитан вышел, значит, всё в порядке, можно работать спокойно».

Эта бесшумная обратная связь была лучшим подтверждением, что корабль оправился и был готов к новым вызовам.

Перед тем как подняться на командную палубу, я свернул в комнату отдыха.

Большая белая доска снова была исписана. А справа висел новый листок! Стихи не просто вернулись — они расцвели пышным цветом.

Я прочитал первые строчки:

Когда сгустился облачный покров,

И до паденья оставались лишь мгновенья...

Наш капитан по кнопке бахнул что есть сил.

И экипаж спасло лишь это от крушенья.

Я невольно улыбнулся. Дальше была целая сага про наш спуск. А потом шло что-то эпичное про «бунт Спасси» и «ярость зелёной атаки». Да и главное было не в содержании, а в самом факте: корабль снова пел. Шутил. Творил. Всё было в порядке.

Мостик встретил меня мягким светом мониторов. После всех потрясений он казался островком невероятного, хрупкого спокойствия. На главном экране вместо враждебных силуэтов мерцали мирные схемы курса и телеметрии. А в воздухе витало редкое чувство — уверенного, целенаправленного движения.

Басов, как всегда, организовал свой мини-буфет у штурманского поста, и воздух наполнялся ароматом свежезаваренного чая.

— В строю, капитан? — спросил он, не отрываясь от экрана с картами, но по тону было ясно — вопрос риторический. Он уже всё оценил.

— В строю, Алекс. Что по курсу?

— Летим. На пределе, что позволяет гипердрайв. Всё в норме.

Я подошёл к своему креслу и опустился в него с чувством облегчения. Передо мной на главном экране мерцала навигационная карта. Теперь длинная линия, уходящая вдаль, выглядела не просто гипотетическим маршрутом. Она выглядела обещанием разгадки.

— Капитан, у меня для вас сюрприз, — сказал Басов своим, как всегда, спокойным тоном. — В подарочную обёртку завернуть не успел, извините.

Я повернулся. Александр был, как всегда, непроницаем, но в уголках его губ играла та самая, едва уловимая искорка, которая всегда означала: «У меня есть что-то интересное, и я буду это сообщать с максимально невозмутимым видом».

— Алекс, я же вижу, у тебя лицо хитрое. Говори прямо, к чему ты клонишь?

— А вот и наша красавица, — он провёл пальцем по панели. — С поправкой на расстояние и скорость света — получается именно семнадцатое число.

На главном экране вспыхнула ярко-зелёная звезда. Невероятно красивая, как изумруд в бархатной черноте космоса. Она висела на стыке Циркуля и Чандрасекара, холодная и завораживающая.

— Элизабет, — негромко позвал я. — Смотри, какая красота. Ты такое любишь.

Оператор Эванс подняла голову и на миг застыла. Всё напряжение с её лица разом ушло, уступив место тихому, безоговорочному изумлению. Она медленно подняла руку, будто хотела коснуться экрана. В её взгляде было то самое простое, чистое восхищение, которое возникает перед чем-то по-настоящему прекрасным — будь то картина, закат или вот эта невозможная звезда.

— Боже мой... — зачарованно прошептала она, и в её голосе не было ничего, кроме искреннего, почти детского восторга. — Какая красота...

— А вчера она пропала, — добавил Басов. — Почти трое суток после появления.

— Когда следующее представление? — спросил я.

Басов перевёл взгляд на меня.

— С учётом нашего курса... будем на месте за несколько дней до её появления. Успеваем как раз к началу представления. Можно даже занять лучшие места.

Я повернулся к Элизабет. Она уже пришла в себя, но в глазах ещё стоял отблеск недавнего восторга.

— Ну что, Элизабет, навестим нашу красавицу? Поглядим на неё не в записи, а вживую?

Она встретила мой взгляд, и на её лице расцвела улыбка, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то восхитительном, что заставляет сердце биться чаще.

— Ещё бы! — вырвалось у неё, и она даже слегка привстала с кресла, словно забыв на секунду, где находится. В её глазах горел живой, нетерпеливый огонёк. — Я бы... даже дежурство на целую смену продлила, только бы посмотреть на неё снова, вживую! Представляете, каково это — увидеть такое прямо за стеклом иллюминатора?

Она смущённо присела обратно и только ещё больше расплылась в улыбке.

На мгновение повисла та самая тишина, которая возникает перед первым актом представления. Я медленно прошёлся взглядом по мостику: по Элизабет, всё ещё светящейся изнутри, по Басову, удовлетворённо попивающему чай, и улыбнулся.

Но это приятное послевкусие чуда рассеялось в тот момент, когда я вспомнил про сектор G-7, где под замком томились наши «гости». Поэзия кончилась. Пора было вернуться к прозе.

— Алекс, — прервал я тишину. — В тех... импровизированных апартаментах для наших гостей. Камеры наблюдения установили?

— Они там уже были, капитан, — сухо ответил Басов. — Малинин и Сильвестр позаботились об этом при переоборудовании санузла. С ночным видением, с микрофонами.

— И круглосуточная запись ведётся? — я повернулся к нему. — А то они там, не дай бог, утопятся в унитазе от угрызений совести, а мне потом будут предъявлять, что это я лично их утопил.

— Унитаз там, насколько я помню, остался один, и он вакуумный, капитан, — невозмутимо заметил Басов. — Утонуть проблематично. Но запись ведётся в трёх экземплярах, с резервным питанием и передачей в защищённый архив. На всякий, как вы изволили выразиться, параноидальный случай.