— Я... я просто зажмурюсь и нажму на газ... А дальше... нужно просто маневрировать и использовать самонаводящуюся ракетницу в корме корабля... — в этих простых, выстраданных словах не было решимости, но всё же это была своего рода клятва. Тихое и дрожащее согласие сражаться.

Я почувствовал, как огромная тяжесть упала с моих плеч и сменилась почти отеческой гордостью.

— Вот и отлично! — я обнял его, и улыбка сама появилась на моих губах. — Мы сделаем из тебя настоящего римского легионера!

Глава восьмая. Две тени за спиной капитана

Третья неделя перехода к Бете Наугольника тянулась томно и однообразно. «Арго», затерянный в бархатной пустоте гиперпространства, превратился в летучего голландца космоса, в замкнутый мирок, где реальность причудливо переплелась с легендой.

С одной стороны — серая, будничная реальность, в которой Малинин, как я и предполагал, побоялся подавать на меня очередной рапорт, хотя инцидент на совещании, где Басов вывел его чуть ли не за руку, давал ему формальный повод. Но он явно недооценил реакцию офицерского состава. Он был тактиком бюрократической войны, а не полководцем. Одно дело — втихаря делать мелкие пакости, и совсем другое — выйти с открытым забралом на превосходящего тебя по численности и боевому духу противника. Но я знал его — он не сдастся. Он заляжет на дно, как подводная лодка, и его молчание будет куда опаснее его докладных. А пока кипучая энергия старпома находила выход в терроризировании рядового состава: внезапных проверках и придирках к всевозможным незначительным нарушениям. Но экипаж быстро научился жить с этим, как с фоновым шумом.

С другой стороны — космическая сага, главным героем которой стал Фиво. Легенда, где вокруг одного робкого существа неожиданно закипела невероятно интенсивная бурная деятельность. Он стал магнитом, к которому устремились все чаяния, энтузиазм и вера команды. И если бы мне год назад сказали, что сердцем и душой этого стального корабля станет дрожащее от страха существо со щупальцами, я бы посоветовал проверить психическое здоровье говорящего. Но времена меняются.

А началось всё прозаично: Поначалу Фиво тренировался на симуляторе в довольно тесной специализированной симуляторной комнате, но внезапно вспыхнувший ажиотаж экипажа всколыхнул корабль куда сильнее, чем любая турбулентность. Матросам и техникам надоело толпиться в дверном проёме, пытаясь украдкой взглянуть на это виртуальное побоище.

В итоге ко мне поступило официальное обращение!

Самая что ни на есть настоящая петиция с формулировкой, достойной народного вече: «О временном переносе тренажёра пилотов в помещение комнаты отдыха в целях повышения боевого духа личного состава и моральной поддержки оператора». Документ, под которым стояли несколько десятков подписей и даже пара шуточных рисунков Барсика, сражающегося с «Дроном», был подан мне с торжественной серьёзностью, не оставлявшей сомнений в важности просьбы.

Я не стал возражать. Здраво рассудив, что Фиво сейчас важна любая поддержка, а искренний энтузиазм экипажа вселяет уверенность лучше любого приказа, и я наложил резолюцию: «Не возражаю. Обеспечить».

То, что последовало дальше, можно смело назвать маленьким чудом. Громоздкий симулятор, чья официальная процедура переустановки занимает семьдесят два рабочих часа, был разобран, перенесён и собран на новом месте силами добровольцев буквально за одну смену. Это был не перенос, а народная стройка. Техники, забыв об отдыхе и обеде, с азартом разбирали массивный симулятор. Матросы таскали блоки аппаратуры, координируя действия чёткими, интуитивными жестами, словно делали это всю жизнь. А Карма Сингх лично принёс ящик с прохладительными напитками «для рабочих», что было высшим знаком одобрения.

И вот теперь симулятор, громоздкий и величественный, стоял в углу просторной комнаты отдыха.

Воздух комнаты отдыха, обычно пахнущий тоской и переработанным кислородом, теперь был наполнен энергией предвкушения. И когда Фиво, что-то стеснительно бормоча, занимал своё место, его окружал не холодный свет ламп, а тёплое, одобрительное молчание десятков людей, видевших в нём не неудачника-Спасси, а своего героя. И это, возможно, был самый главный тренажёр — тренажёр веры в себя.

Наш новоявленный легионер за эти недели буквально сросся с боевым симулятором. Его жизнь превратилась в бесконечную, изматывающую схватку с виртуальными «Дронами». Но самым невероятным зрелищем был даже не его медленный, но верный прогресс, а метаморфоза, произошедшая с Лизой Чен... Наша снежная королева, чьё лицо обычно хранило ледяное спокойствие, превратилась в его личного тренера, в сурового и безжалостного адепта пути воина.

Её стройная фигура, как мраморная статуя, неподвижно стояла возле кресла пилота, и лишь её ровный, холодный голос был саундтреком к этому виртуальному побоищу:

— Он разворачивается. Реверс. Сейчас будет реверс. Вираж девяносто, сейчас! Ракеты, не жди! Выпускай ракеты!

И когда юркий «Заяц» на гигантском экране успевал в последний миг увернуться от ослепительного прожектора дезинтегратора, у неё на лице появлялась короткая, сдержанная, но совершенно однозначная улыбка одобрения.

А вокруг симулятора образовалось нечто вроде античного амфитеатра. Матросы, техники, даже повара из камбуза — все, у кого появлялась свободная минута, приходили смотреть на сражения и болели с таким азартом, будто это был не тренировочный бой, а финал чемпионата мира. И каждый раз, когда кораблик Умга взрывался яркой вспышкой, по отсеку прокатывалось гулкое, ликующее «Ура!»

Парадокс в том, что наш робкий Фиво, которого ещё недавно все жалели, сам того не ведая, сплотил экипаж прочнее любой уставной дисциплины.

А в другом углу комнаты отдыха кипели не менее интересные литературные страсти. После моего строгого запрета на «наскальную живопись» кто-то догадался повесить в комнате отдыха большую белую доску. Теперь весь поэтический вандализм был локализован и легализован. Выяснилось, что самый плодовитый и популярный поэт — зелёный маркер. Вслед за ним шёл синий, замыкал тройку лидеров оранжевый. Они вели свою ожесточённую битву. Битву за умы и сердца экипажа.

Однажды, проходя с Билли мимо комнаты отдыха, мы остановились у поэтической доски, которая изобиловала новыми творениями.

— А что же чёрный маркер? Не даст им бой? — спросил я, глядя на пёстрое полотно, усеянное стихами о «Барсике-Герое» и «Барсике-Победителе».

Билли улыбнулся, и в его глазах мелькнула лёгкая ностальгия.

— Я давно повесил перчатки на гвоздь, капитан.

— И совсем не хочется вернуться в большой спорт?

Я посмотрел на Билли, оценивая его реакцию.

— Нет, капитан, — он лишь мягко покачал головой и улыбнулся, и в этой улыбке читалось окончательное смирение и душевный покой. — Большой спорт не для меня.

— А что там дальше было с танком? — не сдержал я улыбки.

Билли на мгновение застыл, пытаясь сообразить, о чём вообще речь.

— С каким танком?

— Ну, «Люблю тебя, моя родная, моя любовь, как танк — стальная...», — начал я нараспев.

— А-а... — рассмеялся он так заразительно, что в уголках его глаз собрались лучики морщин. — «Пусть грянет гром, пусть вьюга воет, моя броня тебя укроет!»

Я посмотрел на доску. Среди четверостиший о Барсике-герое зрелый, опытный чёрный маркер смотрелся бы как Ван Гог на детском конкурсе.

— А мне кажется, чёрный маркер очень даже зря повесил перчатки на гвоздь! Он мог бы ещё дать бой молодёжи!

— Да что вы, капитан! Там уже целый «Литературный кружок» оформился, — пояснил Билли. — Стихи о Барсике вышли на новый уровень. Появился анонимный поэт, пишущий уже не четверостишия, а целые поэмы в стиле космического эпоса о «Подвиге Барсика против Синей Искры». Их зачитывают по вечерам прямо тут под одобрительный гул. А потом вывешивают вон там, правее.