— Господин капитан, если позволите... — он изящным жестом поправил воротник. — Не могу не присоединиться к здравому смыслу, высказанному коллегами. Заход в Наугольник — это не просто пополнение запасов. Это демонстрация нашей основательности и предусмотрительности, — он многозначительно посмотрел на Малинина, затем на меня. — Иногда кажущееся отклонение от прямого курса является единственно верным путём к цели.

«Искусно, — подумал я. — Не просто поддержка, а возведение моего решения в ранг высшей стратегической мудрости, одновременно подчёркивая ограниченность подхода Малинина. И всё это с видом заботливого советника».

Я выдержал паузу, дав себе немного времени оценить этот мастерский ход, а затем поднялся.

— Благодарю всех за высказанные мнения, — я посмотрел на карту, где всё ещё светились три траектории. — Летим через Наугольник. Бета и Альфа, затем на Эпсилон Ориона.

Я провёл окончательную линию на экране.

Малинин сжал губы, но промолчал. Сильвестр же, поймав мой взгляд, чуть заметно кивнул — так, будто он был главным союзником в этом решении.

— Теперь главное: битвы, увы, не избежать. Каждый раз после «дружеской» беседы нас будут поджаривать. Нужно выработать тактику...

Хотя корабли Умга сами по себе очень слабы, земной флот всегда старался избегать боя с ними, потому что не мог эффективно им противостоять.

Я вывел на экран схему «Дрона» Умга.

— Напоминаю характеристики: во-первых, они очень медленные. Медленнее земных крейсеров. Во-вторых, вооружение — мощнейший дезинтегратор, но очень маленького радиуса действия. И если бы это было всё, они бы не представляли опасности. Крейсера расстреливали бы их с почтительного расстояния, не давая им приблизиться. Но у «Дронов» есть одна особенность... — я сделал паузу. — Реверсивный двигатель, развивающий невероятную скорость. Они разворачиваются задом, как будто собираются выйти из боя, и внезапно — бац! — уже у тебя на хвосте. Наши крейсера просто не в состоянии быстро выйти из зоны поражения. Первое же такое сближение зачастую заканчивается плачевно. Именно поэтому Альянс предпочитал выставлять против них более манёвренные корабли. Нам же придётся справляться тем, что есть, — я посмотрел на собравшихся. — Ваши предложения, господа.

Следующие полчаса прошли под знаком растущего безумия. Мы перебирали варианты, и эфемерный огонёк надежды, вспыхивавший при рождении каждой новой идеи, гас с удручающей регулярностью, оставляя после себя лишь горький дым разочарования. Каждый новый вариант, как бы сильно мы ни старались, оказывался хуже предыдущего.

Я чертил на экране схемы, стирал их и чертил снова. Волков предлагал массированные лобовые атаки, Чен — какие-то сложные манёвры, Малинин — варианты, как можно попытаться сохранить дистанцию. Но все эти построения рассыпались в прах при первой же эмуляции боя.

Тишина стала тягучей и звонкой. Я видел, как Басов бессильно сжал кулак, а Чен отвела взгляд от экрана, на котором тактическая схема превратилась в кладбище неудачных решений. Мы упёрлись в стену, и все это понимали. Наши крейсера слишком медленные.

Билли поднял голову. Его взгляд, пустой от бессилия, медленно пополз по комнате, зацепился за Волкова, перешёл на Чен, скользнул по непроницаемому лицу Басова и, наконец, остановился на Фиво, который безуспешно пытался раствориться в углу. Его взгляд, до этого пустой и уставший от бессилия, начал медленно менять выражение. Сначала в нём появилась рассеянная осмысленность, будто он увидел что-то знакомое, но не смог сразу понять что... Потом зрачки сузились, а взгляд стал острым, цепким. Ещё пара коротких мгновений — и он уже смотрел на него, как удав на кролика.

Волков, сидевший напротив, перестал чертить что-то на столе и поднял голову, его глаза, проследив за взглядом Билли, тоже уткнулись в Фиво и мгновенно расширились. Та же мысль, тяжёлая и неотвратимая, отразилась на лице Лизы Чен. А затем, словно подхваченная цепной реакцией, эта немая догадка прокатилась волной по всему залу. Даже Басов перестал изучать кончики своих пальцев и медленно поднял взгляд.

Кажется, нас всех осенило одновременно и в наступившей тишине эта мысль прозвучала как приговор: Единственное по-настоящему быстрое и манёвренное, что есть на нашем корабле и может хоть как-то противостоять реверсу Умга... это спасский «Заяц»!

Все смотрели на Фиво. А он сидел, вжавшись в кресло, и его единственный, широко открытый глаз бегал по нашим лицам. Он понял, о чём все думают. Понял раньше всех.

— Я... — его тихий голос сорвался. Он сглотнул и попытался снова: — Я не могу... — Фиво закрыл глаз на мгновение, словно собираясь с духом. В его голосе слышалась не паника, а горькая, выстраданная решимость: — Я боюсь...

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Так, ребята, я очень прошу всех выйти ненадолго. Мне нужно поговорить с Фиво наедине.

Офицеры начали молча подниматься, но в этот момент тишину нарушил Малинин:

— Капитан, это прямое нарушение регламента проведения оперативных совещаний. Пункт 4.12 чётко гласит...

— Алекс, — я даже не дал ему договорить, — выведи капитана Малинина из помещения. Если будет сопротивляться, можешь применить силу.

— Есть, капитан, — отрапортовал довольный Басов.

«Он что, улыбнулся, или мне показалось?» — не поверил я своим глазам.

— Можешь сразу к ближайшему терминалу, где он, не откладывая в долгий ящик, сможет написать на меня очередной рапорт о нарушении, чтобы мне теперь ещё и канализацию отключили... — я посмотрел на старпома. — И учтите, Малинин, в этом случае я буду делать это у вас под дверью... Всё. Теперь оставьте нас.

Когда дверь закрылась, я повернулся к Фиво.

— Фиво, давай представим, что ты ни с кем сражаться не будешь...

И в этот момент он выдохнул с таким шипящим свистом, словно в паровом котле открылся предохранительный клапан, сбросивший избыток давления. Я даже чуть не вздрогнул от такой неожиданной реакции.

«Но это хорошо, — подумал я, — теперь, когда отступил этот всепоглощающий страх, можно будет хоть что-то донести до его сознания».

Следующие пять минут я рассказывал ему, как теоретически — я не забывал повторять этот термин почаще, — мог бы действовать «Заяц» против «Дрона». Кажется, он даже немного расслабился. Для него сейчас это были просто изображения корабликов, на сражение которых он смотрел со стороны.

— ...а если он начинает разворачиваться задом, то «Заяц»... — я намеренно употреблял название корабля вместо личного местоимения, чтобы он, не дай бог, не представил себя в кабине, и его бы опять не переклинило. — ...вот видишь, тогда «Заяц» сразу начинает максимально разрывать дистанцию, чтобы у него было больше времени на манёвр уклонения... А когда он включает реверсивный двигатель, «Заяц» сразу закладывает вираж девяносто градусов и уходит с линии движения «Дрона»...

Я посмотрел на Фиво...

«Извини, друг, — мысленно сказал я, — но сейчас придётся тебя виртуально переместить в кабину „Зайца“».

— Вот таким способом ты сможешь легко справляться с Умга «Дронами».

Фиво остолбенел. Осознание накрыло его с новой силой: речь идёт не о гипотетическом сражении двух кораблей, а о его непосредственном участии в этом сражении.

— Я боюсь, капитан...

— Фиво... друг, — я придвинулся ближе. — Давай я расскажу тебе одну историю... Во времена великой Римской империи, когда легионы наводили страх на врага самим своим видом, один стратег сказал: «Мало кто рождается храбрецом. Большинство становится храбрецами благодаря дисциплине и тренировке». И я знаю, ты сможешь, — я пристально посмотрел в его единственный, бегающий от страха глаз. — Я верю в тебя!

Я указал на дверь:

— Посмотри туда. Там стоят Игорь и Лиза...

При слове Лиза Фиво встрепенулся. Кажется, за последние недели эта холодная, как лунный лёд, женщина неожиданно для всех стала его лучшим другом. Она не требовала храбрости, не подшучивала над ним, а просто молча делилась с ним чаем, печеньками и слушала его сбивчивые рассказы о Спассиве — его родном мире. И сейчас он представил, как «Дымящийся» вспыхивает под разрушительным лучом дезинтегратора, и его лучший друг исчезает навсегда, оставляя после себя лишь безмолвную пустоту космоса. И кажется, в этот момент страх потери друга перевесил в нём все предыдущие страхи.