— Подождите.
Первый задумчиво смотрел в окно, поглаживая висок пальцем. Матвеев почти в упор рассматривал его широкую спину, не без злорадства отметив рыжий волос, прилипший к пиджаку.
— Где она сейчас, эта ваша Магдолина?
— Какая «Магдолина»? — изумленно переспросил Шнейдер, еще больше оттопырив губу и выкатив глаза на Первого.
— Вы прочитали «М. Г. Долина», я не ошибся?
Секунду Шнейдер потрясенно смотрел в спину Первого, потом шумно сглотнул слюну, наклонился, сверившись с бумагой, поднял голову и кивнул. Словно увидев этот кивок, Первый тихо рассмеялся.
— Ну вот! А этот ваш дежурный врач не мог ошибиться? Они не живую в морг спихнули, а? — Первый круто развернулся, стоял, покачиваясь с носка на пятку, улыбался.
— Исключено! — отчаянно замотал головой главврач. — Абсолютно! Во-первых, Долиной занималась реанимационная бригада — это трое опытных специалистов, во-вторых, дежурный врач Варакин работает у нас уже семнадцать лет и зарекомендовал себя как…
Первый сморщился словно от зубной боли, махнул рукой. Шнейдер умолк. С недоумением слушавший разговор Матвеев достал очередную сигарету, забыв спросить разрешения, прикурил.
— Итак, что мы имеем? Матвеев, слушайте внимательно! Труп, или как вы его там посчитаете, неважно, в семь утра оказался в морге. В девять на работу приходит некто Смагин, работник этого морга, инвалид II группы. Я правильно излагаю, Исаак Захарович?
Шнейдер поспешно кивнул, поерзал на стуле.
— Дальше. В 11 часов 30 минут вошедшие в помещение морга патологоанатом Снечкин, дежурный врач Варакин и… — Первый на секунду запнулся, тяжело посмотрел на Матвеева, — и медсестра Симонова, то есть моя жена, увидели на полу прозекторской лежавшего с разбитой головой в луже крови Смагина, оживший труп Долиной и трупы, находившиеся там и ранее. Так?
— Просто живую! — наклонившись вперед, быстро и горячо выговорил Шнейдер.
— Что?
— Я говорю, просто живую, а не оживший труп, а свидетелей оказалось много, медперсонал, больные и… После этого данный факт или вымысел стал обрастать слухами.
— Там еще голубь был. Не забыли? — Шнейдер странно побледнел, смотрел почти не мигая на Первого, подавшись всем телом вперед. — Он, Смагин Кешка, значит, как эту… Долину поднял, так и говорит, мол, подождите, там голубь упал. И принародно, значит, дохлого голубя в руки взял, и он… Полетел, вот что!
Шнейдер говорил все тише, странно дергая головой, бессмысленно улыбался. Первый быстро посмотрел на него, нажал кнопку звонка.
— Быстро врача! — сказал он вошедшей секретарше.
Екатерина Бурова вскинула выщипанные бровки и мгновенно исчезла. Очнувшийся Матвеев придержал сползающего со стула главврача, опрокинул его к себе на колени, подвинувшись вместе со стулом. Первый подал ему стакан воды. Матвеев набрал в рот холодной воды, сильно прыснул ею в посиневшее лицо Шнейдера, удовлетворенно хмыкнул, когда тот открыл глаза.
Вбежавший врач моментально сориентировался. Минут через десять после укола главврач сидел на своем месте покрасневший, преданно и виновато глядя на Первого. Тот барабанил обрубками пальцев по столу.
— Паника в городе, Матвеев, — поднял голову Первый. — Моя жена приехала три часа назад. Так-то вот. Два часа назад ее увезли в больницу. — Маленькие пронзительно-синие глазки остро сверкнули. — Забрала ее бригада скорой психиатрической помощи.
Матвеев вздрогнул. Это уже было серьезно. Если все, услышанное по телефону час назад, не вызвало у него ничего, кроме удивления, смешанного с насмешкой, то факт госпитализации жены Первого в психушку требовал тщательного осмысления. Сколько она уже работает в той больнице? Кажется, месяца три. Точно. Три месяца. Поговаривали, что был скандал, а виной тому эта тощая и крашеная секретарша. То ли кто донес его жене о существовании той укромной дачки в лесу, то ли она сама догадывалась, но вот взяла и уехала простой медсестрой в маленький городок, где и населения-то всего каких-то пятьдесят тысяч! У Первого сын в ЦЕНТРЕ, офицер охраны Президента, значит, он один. Почему один? Матвеев покосился на дверь — с этой крашеной барахольщицей Катькой-секретаршей, греющей руки на распределении базового дефицита, берущей взятки дефицитной косметикой и японской аппаратурой… Ну, сука! Матвеев с ненавистью даже головой покрутил, а вот я тебя! И дачка не поможет! Первый секретарь Обкома объединенных партий должность выборная. Сколько ему еще до срока? Вот дьявол, два года! Ничего, Лев Матвеев ждать умеет. А вся эта история с оживлением — брехня, хреновина чистейшей воды!
— Майор, — голос Первого звучал опять в непривычном тоне, так что Матвеев весь подобрался. — Вы поедете сегодня же в Ясногорск. Мне нужны подробности этого дела. Докладывать каждые три часа. И упаси вас бог, если эти подонки из «Движения» поднимут на щит новоявленного Христа. Я не знаю, как расценивать факт оживления, но верю, что он был. Не хочу и не буду делать выводы, выдавать прогнозы, но я…
Первый смолк, некоторое время внимательно разглядывал Матвеева.
— … Но я отдаю себе отчет, во что это может обернуться! Массовые волнения, беспорядки и мятежи начинались со смерти людей, как правило, второстепенных, ничего не значащих, впоследствии из них лепили мучеников и страдальцев. Здесь мы имеем дело с оживлением. Это не пресловутые «НЛО», это непредсказуемо.
Он помолчал, усмехнулся.
— Если хотите повидать мою жену, я не возражаю. Этого, — кивок на Шнейдера, — подержите в изоляторе до прояснения обстановки. И скажите своим мясникам, чтобы они не «воспитывали» его по вашим методам. Слышите? Пусть ест, пьет, отдыхает. Снабдите его водкой и книгами. Этого «реаниматора», как его, Смагина, не трогать. Не надо дразнить народ. — Первый резко пристукнул ребром ладони по столу. — Подразделение «спецназа» одеть в штатское, расквартировать на месте, готовность нулевая. Я верю в это, Матвеев. Когда видели трое, я могу предположить, что они сговорились. Когда тридцать три, я сразу думаю, что их ввели в заблуждение… Но свидетелей слишком много. Шнейдер, вы свободны!
Главврач тут же вышел, испуганно оглядываясь.
— Что ты понял из всего этого, сынок? — Лицо Первого, обращенное к Матвееву, напряженно застыло.
— Ничего. Кто-то оживил кого-то, в городе неспокойно. «Движение» активизировалось. Вот и все. Этого мало.
Первый медленно поднес руку ко лбу, сильно потер его, покачал головой.
— Я буду с тобой откровенен, сынок. Ты позволишь мне называть тебя так? Я намного старше тебя. Много лет назад, когда началась перестройка, я был простым лейтенантом КГБ. Много воды утекло, сынок. Президент, который ее начал, был великим реформатором, но слишком мягким человеком. Разгул гласности и демократии породил анархию. Мы пережили три больших восстания и массу региональных бедламов. Лилась кровь, сынок. Ты вряд ли помнишь. Карточки, голод, бешеные толпы, междоусобица и всеобщая ненависть. Все это было. Мы почти двадцать лет выбирались из этого экономического кошмара и болота национальных распрь. Всего пять лет, как мы вздохнули свободнее. Контроль и Порядок — это не возникает на пустом месте. И пусть мы накормили не всех, а четыре пятых, но это лучше, чем ничего, так? У нас стало много партий, я не знаю, как назвать нашу систему — капитализм или социализм, главное — она существует, мы идем своим путем, трудным и мрачным, но своим. Я нутром чую, сынок, что случай в этом вонючем городке, он не досужий вымысел, не бред кучки шизофреников. За ним что-то есть! Я чую опасность, сынок. Это цветочки… В центре России подобное явление метафорично. Я не могу объяснить, что настораживает меня, но готов голову дать на отсечение — это очень опасно.
Матвеев встал, подошел к окну, машинально закурил.
— Понимаешь, — звучал сзади голос Первого. — Этому Смагину тридцать три года, он калека. Оживляет М. Г. Долину, прости, Магдолину, а тебя, сынок, как зовут тебя, ты не подумал?
Матвеев изумленно обернулся, окутался сизым дымком, глядя во все глаза на сидящего за столом Первого.
