Шнейдер робко покосился на нее, а Матвеев презрительно хмыкнул. У Матвеева были причины подозревать секретаршу Первого в махинациях по использованию и распределению выделяемого Обкому дефицита. Слишком много нитей сходилось в костлявые руки этой молодой, наглой и тощей бабенки. Наверное, она была по-своему хороша — большой яркий рот, удлиненный разрез карих глаз, прямой нос… Этакий «французистый тип» деловой женщины, склонной к излишку макияжа и тонким изысканным духам. Знал Матвеев и то, что Первый испытывает слабость к подобного типа женщинам, знал и о существовании маленькой дачки за городом, куда вела слабо наезженная лесная дорога… И что раз-два в неделю странным образом маршруты машины Первого и секретаршиной малолитражки пересекаются именно в точке местонахождения этой дачки, одноэтажного домика, огороженного невысоким забором.

Секретарша равнодушно оглядела вошедших, кивнула и повела глазами в сторону двери. Красивая коробка карамели лежала открытой перед ней на столе.

— Опаздываете, Матвеев. — Голос у нее был низкий, грудной, с характерной для курильщиков хрипотцой. — На десять минут!

Матвеев нахально улыбнулся, подошел к столу, вынул из коробки карамельку и, не обращая внимания на высоко взлетевшие брови секретарши, кинул конфету в рот, с хрустом сжевал.

— Балуешь себя, Катюша, балуешь.

— Так один раз живем, Левушка! — Бурова жеманно двинула плечиками. — Вы вот все шпиончиков ловите, гласность-демократию на корню душите, а я радости жизни коллекционирую! Цветочки люблю. А от вас разве дождешься? Все с госбезопасностью носитесь. Вы, случаем, мой домашний телефончик на прослушивание не поставили?

Последняя фраза была произнесена скороговоркой, с самым невинным выражением лица. Но Матвеев побагровел, с ненавистью посмотрел на секретаршу, повернулся на каблуках. Стоящий у дверей с растерянным и озадаченным видом Шнейдер вздрогнул, достал носовой платок, стал стирать разом вспотевший лоб. Самое примечательное в главвраче городской больницы Исааке Шнейдере были нос и нижняя, отвислая и красная губа. Этой губой и зашлепал он, как видно приготовившись что-то сказать Матвееву, но тот остановил его жестом.

Шнейдер крепче прижал к боку пухлую папку с бумагами. Матвеев кивнул и открыл дверь кабинета.

Первый секретарь Обкома объединенных партий стоял у своего огромного, темного дерева стола, скрестив на груди руки.

Резкие морщины у рта, мясистый нос, квадратный подбородок и маленькие, пронзительно-синие глазки. На пальцах левой руки, лежавшей на локте правой, не хватало трех последних фаланг — указательного, среднего и безымянного пальцев. Покалечился в молодости, когда в составе роты «спецназа» был брошен на наведение порядка в одном из глухих уголков горной Армении. Но это было давно, и Первый не любил вспоминать те яростные годы всеобщего недоумения, беспорядка и дезорганизации, что вошли в учебники истории рокочущим словом «перестройка».

Первый живо обернулся, коротко кивнул, переводя взгляд с Матвеева на Шнейдера и обратно. Улыбнулся, указал рукой на стулья.

— Опаздываете, Лев Римович. Ладно, будем считать, что извинились.

Матвеев что-то пробурчал себе под нос, покосился на Шнейдера. Главврач совсем потерялся, с изумлением озирался по сторонам, таращил глаза. Как видно, он впервые находился в кабинете столь важной персоны.

Матвеев сел, сразу выудил из кармана пачку с сигаретами, вопросительно посмотрел на Первого, тот кивнул, прошел к своему креслу. Шнейдер для чего-то потрогал стул, прежде чем сесть. Примостился осторожно, на самый краешек, сложив на коленях руки, папку все еще держал под мышкой, смотрел напряженно, почти не мигая.

Матвеев нервничал. По сути, он ничего не знал об этом деле. Вся информация уложилась в трехминутный разговор с этим… Матвеев покосился на главврача горбольницы. Проклятый вислогубый! Тарахтел по телефону, как помешанный, поди и слюнями трубку на том конце забрызгал! Кто у него там умер, кто воскрес?! Нес околесицу. А буквально через секунду этот вызов к Первому. И тон! Матвеев первый раз слышал, как умеет командно разговаривать Первый.

Матвеев чуть не хлопнул себя по лбу, увязав воедино этот вызов, невнятную и неправдоподобную информацию, полученную от главврача больницы, и… У него ж жена там работает, медсестрой! Матвеев даже вспотел от нехорошего предчувствия. Медсестра — жена Первого, работает в кардиологическом, так-так… Значит, есть непременно связь между той околесицей, что нес ему вислогубый Шнейдер, и этим срочным, в повышенном тоне, суровым вызовом!

Матвеев щелкнул зажигалкой, прикурил.

Три года он возглавлял Комитет Порядка и Контроля в области. Первый относился к нему неплохо. Советовался по некоторым вопросам. За операцию по аресту и разоружению боевиков «Движения» именно Первый вошел с ходатайством в ЦЕНТР о награждении майора Матвеева орденом «Щит» 1-й степени. И сам вручил его, сказав теплые и душевные слова.

И как он мог забыть, что жена Первого работает в этой богом забытой проклятой горбольнице! И вечно с этой больницей проблемы… В городе она была единственная — государственная. Две кооперативных, одна частная клиника. В этих трех все было в порядке и с персоналом, и с больными, и со смертностью, и с лекарственным дефицитом. Но государственная…

Матвеев встрепенулся, уж слишком затянулась пауза. Внимательно посмотрел на Первого, тот сидел, уткнувшись глазами в стол, задумчиво постукивал обрубленными пальцами по полировке. Наконец поднял голову.

— Три года существует Комитет Порядка и Контроля, так?

Матвеев кивнул, настороженно вслушиваясь в глухой голос Первого.

— Так. — Первый усмехнулся. — Создан он был на база КГБ, дискредитировавшего себя в глазах народа. Но по сути, майор, я не говорю по функции, по сути разве это не одно и то же? Итак?

Первый встал, легко понес свое многопудовое тело по кабинету.

— Государственная безопасность! Читай — Порядок и Контроль. Двое суток в городе, который находится всего в трехстах километрах от областного центра, вовсю идут кривотолки, сплетни, домыслы и таинственные слухи. Вы об этом, как я понял, ничего не знаете. Следовательно, ни о каком контроле речи быть не может. В городе активизировались неформальные силы, группы, объединения. На столе у меня листовки, и не одна, — проследив взгляд Матвеева, Первый недовольно нахмурился. — Потом посмотрите. Продолжаю — ни о каком порядке говорить тоже не приходится. Итак? За что вы получаете деньги от правительства, Матвеев?

Первый остановился напротив Матвеева, смотрел тяжело и внимательно. В наступившей тишине неожиданно звонко икнул Шнейдер. Матвеев вздрогнул, а Первый усмехнулся, перевел взгляд на главврача, пошевелил бровями.

— Поскольку председатель КПК области не компетентен в вопросе, который мы собираемся обсудить, я прошу вас, Исаак Захарович, проинформировать нас. По возможности кратко, доходчиво и… — Первый засмеялся. — Без терминологии!

Шнейдер, давно и терпеливо дожидавшийся своей очереди, поспешно выдернул папку, расшнуровал тесемки, раскрыл. Говорил он торопливо, прибрызгивая слюной.

— Долина Мария Григорьевна, 25 лет. — Шнейдер поискал глазами. — Не замужем, детей нет. Работает… Работает… Ага! Манекенщица городского дома моделей «Астра». Поступила с диагнозом: «Сердечно-сосудистая недостаточность II степени, гипотония, хронический бронхит с астматическим компонентом…»

— Короче. Что там произошло?

Шнейдер усиленно закивал головой, затравленно покосился на молчаливого, насупившегося Матвеева, быстрее зашелестел бумагами.

— Смерть наступила от острой сердечной недостаточности и вследствие этого развившегося отека легких. Скончалась вввв… В четыре утра, вот! — Шнейдер почему-то торжествующе засмеялся, победно оглядел собеседников, словно был безмерно рад кончине этой Долиной М. Г. именно в четыре утра и ни минутой раньше или позже. — Была доставлена в морг при больнице в семь утра санитарами Мухиным и Потемкиным. Вскрытие намечалось…