— НО ВЕДЬ ДЛЯ ЧЕГО-ТО Я НУЖЕН? Я БЫЛ КЕМ-ТО, НЕ ПОМНЮ, КЕМ, НО БЫЛ! А ТЕПЕРЬ У МЕНЯ НЕТ НИ ИМЕНИ, НИ ДОМА, НИ ТЕХ, КОМУ Я НЕС МЫСЛИ СВОИ! Я ОСТАЛСЯ ОДИН, ЗАБЫВ ВСЕ, КРОМЕ ТОГО, ЧТО МНЕ ДАЛИ, ЧТО Я СТАЛ УМЕТЬ! ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО?!

И безнадежный крик его затерялся в закоулках мироздания, стозвонным эхом пал на звездные тропы, прокатился кольцами, затерялся во встречном эхе… Так волна морская гасится встречной волной, образуя водовороты и хаос.

… ОН ПРОСНУЛСЯ.

Долго лежал, разглядывая пробивающийся между листом металла и стенкой логова Иу слабый, худосочный луч нарождающегося утра.

Тишина. Только где-то далеко-далеко был слышен низкий голос и клокотанье неуемной КЛОАКИ. Что-то переваривала она в своей жадной утробе. Она вечно что-то переваривала. Росла вглубь и вширь медленно, но неотвратимо. Странные процессы происходили в ней. Она была уже СОВСЕМ ЖИВАЯ. На каких-то уровнях молекулы белка начинали соединяться в нейронные связи, образовывали огромные, невиданные под этой Луной клетки, удивительно похожие на нервные клетки ЧЕЛОВЕКА.

Иу постоял, послушал тишину СВАЛКИ. В правой руке он сжимал свой неизменный клинок, в левой — десантный автомат. Кожаный пояс свободно болтался на бедрах.

Иу шел к Тому, кого не звали. Он хотел попросить научить его обращаться с этой штукой, ДЕЛАЮЩЕЙ ПОКОЙ.

Тот, кого не звали, наверное, уже проснулся.

Исполнитель, просмотрев пленку видеозаписи встречи Президента и Фермера, долго сидел задумавшись. Трубка давно погасла, он машинально складывал губы трубочкой, вдыхая несуществующий дым. В гостиной особняка было тепло и сухо. Встал, поправил откатившееся полено в камине, вернулся в свое кресло, напротив экрана видеосистемы, включил перемотку. Нужное ему место в записи нашел быстро.

«Исполнителя я уберу».

Исполнитель покивал плешивой головой, одобрительно улыбнулся. Двадцать лет он ждал этих слов. Он посмотрел на дверь. Ну что ж, насилие порождает насилие. Он служил ЕМУ верой и правдой всю жизнь. Больше жизни! Он хотел бы служить и после смерти, своей смерти. Даже придумал, что выбить на своей плите, — слова из обращения Президента к народам Федерации.

«Тем лучше… Я всегда был не только исполнителем, — подумал Исполнитель, — я был катализатором. Я вливал в его идеи, замыслы и проекты свежую действенную струю. Что ОН БЕЗ МЕНЯ? А я? Ничто. Мы дополняем друг друга».

Скрипнула дверь. Ну, наконец-то! Исполнитель повернул голову, осмотрел вошедшего человека. Не изменился, подлец! Такой же опрятный, одет с иголочки, даже застегнут на все пуговицы, надо же!

— Садись.

Человек сел, аккуратно подобрав брюки, на отставленный от стола стул. Исподлобья быстро огляделся. «Конспиратор!» — одобрил быстрый наметанный взгляд Исполнитель. Еще бы, столько лет на нелегальном положении…

— Как живешь, малыш?

Человек пожал плечами. В «Движении» он имел кличку «Щеголь».

Их было у Исполнителя трое — этот, Цент и Прима. Самым ценным был Щеголь. Во-первых, он стоял у истоков «Движения», когда сам план создания подобной организации только-только зарождался в голове Исполнителя. Во-вторых, Щеголь был просто создан для нелегальной деятельности, обладал звериным чутьем и интуицией на грани гениальности. Он не раз спасал организацию от разгрома, чуял агентов КПК за километры.

Щеголь, Цент и Прима знали друг друга. Каждый имел по два Исполнителя, те, в свою очередь, даже не подозревали о существовании дублера-Исполнителя. У Исполнителей было по пятерке Агентов. Агенты отвечали за Курьеров. Боевиков знали только Курьеры. Сами Боевики не знали никого. Это были одержимые одиночки-фанатики. И никто во всем «Движении» не знал ни в лицо, ни по имени Лидера. Знали Щеголь, Цент и Прима. «Прокол» с их стороны был исключен.

Когда-то Исполнитель рвался к власти и создал «Движение». Потом власть ему оказалась просто не нужна, точнее, он ее имел столько, что хватило бы на сто жизней. Пост Президента ему был не нужен. Тем более, что с годами оказалось — он любит Президента, дорожит им и ценит внимание Президента. Он относится к Президенту как к брату, у него никого во всем свете нет, кроме Президента.

«Движение» осталось. Мощная организация, разросшаяся на всех уровнях. Боевики возглавили цеховые комитеты, ряд предприятий Федерации, Отделы различных Комитетов и Партий.

Лидер-Исполнитель не строил никаких планов. Он развлекался. Ему нравилось «мутить воду» в стране, где никто ни за что не хотел отвечать. Кроме Президента.

«Движение» изживало себя с тех пор, как зародилось. Боевики-фанатики «подогревались» шаткой идеей «Всемирного братства» и создания «Общества равенства». При вступлении в «Движение» его идеологи тщательно «отмывали» мозги очередному борцу за справедливость и счастье народное. Каждому внушалось, что вот-вот, еще чуть-чуть, и оно, это счастье, свалится в громе революционных маршей, под шелест знамен на измученную и раздираемую вечными всевозможными кризисами страну.

— Ну, малыш, что мы имеем? — Исполнитель приветливо улыбнулся. — На какое количество стволов можно рассчитывать при заварухе? Число?

— Десять тысяч, — ровным, глухим голосом ответил Щеголь.

— Фонд?

— Двадцать миллионов здесь, половина за границей.

— Мне нужно, малыш, чтобы ты объявил Общий сбор.

Щеголь вздрогнул. Сбор?! По инструкции — это концентрация всех сил в тринадцати крупнейших городах Федерации! Это что, война? Переворот?!

Что придумал этот плешивый ублюдок? Сбор сожрет уйму монет. А если «прокол» и волкодавы КПК или Надзора что-нибудь унюхают? «Движение» они не разгромят, но люди… Они возьмут море хороших и надежных парней! По нынешним законам за найденное оружие, да что там оружие — пистолеты, автоматы! — за нож или кастет человека отправляют на Синие Острова и делают из него Глухаря!

— Сколько дней Учения? — осторожно осведомился Щеголь.

— Навсегда, малыш. Мы идем НАВЕРХ.

У Щеголя закружилась голова. Он сошел с ума! Старая плешивая свинья чокнулась! Нынешний Председатель Комитета Обороны со своими головорезами в беретах сделает из них труху! В случае переворота, попытки переворота, намека на переворот — вступает в действие Конституция! Это не оральные митинги с камнями и палками, не национальные выступления с лозунгами, транспарантами и повальным мордобоем! Это свержение законного правительства, находящегося под защитой Конституции! Это смерть в случае проигрыша! И шансы не равны.

Щеголь покачал головой — ох, не равны… Там Армия, танки, бронетранспортеры, вертолеты, огнеметы, «береты», там — черт знает что! А тут сопляки-студенты с автоматами, технари и прослойка гнилой «интеллегузии, которая разбежится при одном звуке „пук“ среднего гранатомета!

— Шанс — один к тысяче.

— Ты не понял, малыш! Я не спрашивал у тебя о вероятности успеха. Я сказал, мы идем НАВЕРХ! Генерала я беру на себя, он знает, что Президент его снимет. Значит, Армия в стороне, в лучшем случае, с нами. А Надзор и КПК придется ликвидировать.

— Каким образом? — сухо спросил Щеголь. Он начинал потихоньку приходить в себя после шока. В конце концов, детали и общую схему никогда не вредно знать.

— Об этом позже. Стране нужен диктатор, малыш, а не… либерал, не демократ, советующийся со звездами и умалишенными экстрасенсами.

— Это Президент — демократ? — изумился Щеголь, даже всмотрелся в лицо Лидера, надеясь, что тот пошутил.

Старый огрызок спятил! В стране диктатура, Синие острова переполнены сумасшедшими с вырезанными языками и вставленными в мозг электродами боли… В Зонах Городов Федерации КПК и гребаный Надзор, дыхнуть не дают, хватают по малейшему подозрению и ломают кости!

„Да он шиз! — с ужасом подумал Щеголь, украдкой вглядываясь в рубленное морщинами, шафранового цвета старческое лицо с голубенькими невинными глазками. — Параноик! Впавший в маразм старик!“

— Малыш! — Исполнитель поднял голубенькие глазки, улыбнулся добро и печально. — Ты книги-то читаешь?