И самое мерзкое — он не суетился. Не строил из себя полезного мальчика, которого хочется погладить по головке за старание. Не метался, не выпрашивал похвалу, не заглядывал в глаза. Просто делал свою работу. И делал ее хорошо.

На второй день он без единого вопроса поставил мне на стол капучино на кокосовом молоке.

Я как раз читала письмо от клиента, который хотел за шесть дней «увидеть всю Францию, но без спешки», поэтому сначала даже не сразу заметила чашку.

— Это что? — спросила я, поднимая голову.

— Кофе, — невозмутимо ответил он.

— Марк Германович, кто просил вас приносить мне кофе.

— Никто. Я сам решил.

— А если бы я пила американо?

— Вы не пьете американо.

Я откинулась на спинку кресла.

— И откуда, позвольте узнать, у вас такие глубокие знания о моих кофейных предпочтениях?

— Вы первый день сделали глоток из чашки Лены, потому что вашу она задержала на стойке, и сразу сказали, что не понимаете людей, добровольно лишающих себя удовольствия и нормального, кокосового молока. А потом утром дважды попросили Леру из бронирования принести вам именно капучино, потому что у вас много работы и вам нужен «хоть какой-то повод любить человечество».

Я молча посмотрела на него.

Он смотрел в ответ совершенно серьезно. Ни тени бахвальства. Просто констатировал факт: да, я заметил. Да, я запомнил. Да, мне это было интересно.

— Вы пугающе наблюдательны, — сказала я.

— Это мешает?

— Пока не решила.

Он ушел, а я еще несколько секунд смотрела на чашку, словно в ней было не молоко, а яд замедленного действия. Потом все-таки взяла ее в руки. Кофе был именно такой, как я любила.

Это раздражало особенно.

Потому что мужчина, который замечает, какой кофе ты пьешь, в принципе опаснее мужчины, который замечает только твою грудь.

На третий день он влез в разговор с клиентом так вовремя и так точно, что мне пришлось проглотить сразу две вещи: собственное раздражение и желание сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

У нас был сложный мужчина, один из тех, кто платит много и потому искренне считает, что персонал обязан читать не только его письма, но и его характер. Он уже полчаса объяснял, что хочет «не банальную лакшери-историю», а «нечто настоящее, мужское, но на уровне», и при этом каждый мой конкретный вариант отбрасывал с видом человека, которому принесли вино не той температуры.

Я уже мысленно прикидывала, сколько еще минут выдержу эту тонкую пытку цивилизованностью, когда Марк, сидевший в углу переговорной с ноутбуком, вдруг поднял голову и совершенно спокойно спросил:

— Простите, а вам нужно, чтобы поездка выглядела дорогой или чтобы она запомнилась?

Клиент даже слегка опешил.

— В смысле?

— В прямом. Если вам важна картинка, мы соберем вам правильную картинку. Вертолет, катер, закрытая база, сигары, шеф, который говорит с вами о выдержке стейка как о философии. Если вам важно потом год рассказывать друзьям, что такого они не покупали, тогда маршрут нужен другой.

Мужчина прищурился:

— И какой же?

— Такой, в котором вы один раз окажетесь в месте, где не работает привычный набор подтверждений вашей значимости. И поймете, что вам не нужно производить впечатление ни на кого, кроме себя. Вот за это, как правило, и платят по-настоящему.

Клиент в итоге клюнул. Не сразу, разумеется. Сначала еще помучил нас разговорами о деталях, уровне сервиса и винной карте в условиях почти дикой природы, но к концу встречи ушел заинтересованный, а не раздраженный. И это, как ни крути, было достижение.

Когда за ним закрылась дверь, я сложила руки на груди и спросила:

— Вы очень любите подслушивать мои переговоры?

— Я не подслушивал. Я сидел рядом официально.

— В следующий раз не перебивайте меня без сигнала.

— Но я не перебил. Я спас.

Я смерила его взглядом.

— Самое опасное в красивых мужчинах — они начинают слишком рано считать себя незаменимыми.

Он чуть склонил голову:

— А самое опасное в вас, Варвара Никитишна, — вы даже благодарите так, будто сейчас кого-то уволите.

— С чего вы решили, что я вас благодарю?

— С того, что вы до сих пор не выгнали меня из переговорной.

Я не удержалась и все-таки фыркнула, почти незаметно. Но он заметил. Этот человек вообще, кажется, замечал все, что я предпочла бы оставить в тени.

К концу недели у меня было стойкое ощущение, что Марк прожил в этом филиале не четыре дня, а как минимум полгода.

Девушки привыкли к его лицу, но не к эффекту, который оно производило. То есть внешне все уже вели себя прилично, только Аня чуть чаще, чем нужно, находила поводы пройти мимо его стола, а Лера из бронирования вдруг начала краситься ярче. Зато мужчины заметно разделились на два лагеря. Одни решили, что он просто «блатной стажер» и достаточно скоро сам устанет от реальной работы. Другие — и это были те, кто поумнее, — начали тихо нервничать.

Особенно Егор.

Егор работал у нас давно. Года на три дольше меня в этом филиале, хотя в компанию я пришла раньше. Когда Сан Саныч поставил руководителем именно меня, а не его, он улыбнулся, поздравил, даже букет приволок — что-то невыразимо унылое, с белыми хризантемами, от которых у меня всегда ощущение, будто тебя немножко хоронят. Потом однажды попытался позвать меня на ужин, а когда я отказалась, стал особенно корректным и особенно неприятным. Есть мужчины, которые тяжело переживают не то, что ты им не досталась, а то, что ты еще и живешь после этого хорошо. Вот Егор был из таких.

И теперь он смотрел на Марка с тем самым сухим, оценивающим раздражением, которое мужчины редко умеют прятать.

В четверг я как раз выходила из кабинета, когда услышала обрывок разговора у принтера.

— Ну, конечно, — тихо сказала Лера, не заметив меня. — Он же у нее все время крутится.

— Да ну, — ответила Аня, но уже с тем интересом, который означает: «я не верю, но слушать буду с удовольствием». — Она на таких не смотрит.

— А он, по-моему, на нее очень даже смотрит.

— На кого «на нее»? — спросила я, останавливаясь рядом так тихо, что обе едва не подпрыгнули.

Лера мгновенно побледнела.

— Варвара Никитишна, мы не…

— Не что? Не работаете? Это я и без вас вижу. Лера, если принтер вам нужен для сплетен, я куплю вам отдельный. Розовый. С бантиком. Будете сидеть у себя и печатать на нем исключительно чушь.

— Простите, — пискнула она.

— Аня, у вас договор ушел?

— Уходит.

— Проводите его взглядом побыстрее.

Я развернулась и пошла дальше, чувствуя на себе две пары виноватых глаз. Злость была не столько на них, сколько на саму ситуацию. Потому что шепотки начались. А все, что касается моего имени и рабочего места, я привыкла резать на корню, пока это не выросло в проблему.

На углу коридора меня догнал Егор.

— Жестко, — заметил он.

— Зато доходчиво.

— Да ладно, Варя. Девчонки всегда языками чешут. Особенно когда в офисе появляется такой персонаж.

— Если вам есть что сказать, говорите прямо, Егор.

Он улыбнулся своей сухой, неприятной улыбкой.

— Да мне-то что. Просто забавно, как быстро он освоился. Не каждый стажер так вольготно чувствует себя рядом с руководством.

Я посмотрела на него очень спокойно. Именно так я обычно смотрела на людей перед тем, как напомнить им, где проходит граница между рабочим сарказмом и желанием нарваться.

— Егор, — сказала я мягко, — если вас так беспокоит распределение моего внимания, я могу перераспределить вам пару направлений и десяток проблемных клиентов. Займет руки, язык и воображение одновременно.

Он чуть поджал губы.

— Я просто о рабочей атмосфере.

— Тогда начните с собственной.

Он отошел, но в его взгляде осталось то самое, что мне совершенно не нравилось: холодная внимательность человека, который пока не действует, но уже собирает факты, удобные для себя намеки.

Прекрасно. Теперь у меня в филиале не только слишком красивый стажер, но и внутренний ценитель моральной чистоты с уязвленным мужским самолюбием. Ничего, Варя. Ты любишь сложные наборы. Это почти твое хобби.