Я замерла.

Потом очень осторожно подняла голову.

Он уже не спал.

Смотрел на меня тем самым своим тихо-довольным взглядом, от которого мне одновременно хотелось отвернуться и остаться.

— Доброе утро, — сказал он негромко.

— Нет, — ответила я хрипло. — Никакое оно не доброе.

— Почему? Мне нравится.

— Конечно. Ты-то, наверное, вообще счастлив.

— Очень счастлив.

Я села, поправляя волосы, платье, плед и остатки собственной взрослой личности.

— Этого не было, — заявила я.

— Чего именно? Рассвета? Меня? Торта? Вашей головы у меня на плече?

— Последнего — особенно.

— Жалко. Мне понравилось.

Я бросила на него взгляд, который должен был быть уничтожающим, но, судя по его лицу, получился только сонным и слегка растерянным.

— Марк.

— М-м?

— Не надо вот этого твоего довольного лица.

— Какого именно? Я могу выбрать другое.

— Никакого не надо. И вообще, если ты сейчас скажешь хоть что-то в духе «я же говорил», я тебя столкну отсюда в реку.

Он рассмеялся тихо, по-прежнему не двигаясь с места.

— Ладно. Не скажу.

Я поднялась на ноги. Тело ныло от неудобной позы, голова была тяжелой, глаза, кажется, припухли, а внутри сидело очень неприятное ощущение: ночь закончилась, а вместе с ней закончилась и возможность делать вид, что ничего не происходит.

Потому что происходило.

Марк будоражил меня не потому, что красивый. И не потому, что наглый. И даже не потому, что знал, какой торт я люблю.

Он будоражил меня тем что он есть, и что он всегда рядом.

Я стояла на краю площадки, глядя на светлеющий город, и чувствовала, как подступает то самое взрослое, трезвое понимание, которого обычно так не хватает женщинам в плохих романах. Нельзя. Совсем нельзя. Неправильно. Опасно. Слишком много последствий. Слишком большая цена.

Только почему-то от этого знания легче не становилось.

— Варя, — позвал он тихо за спиной.

Я обернулась.

Он уже встал, взял в руки шлемы и смотрел на меня так, будто никуда не торопился, будто мы еще не вернулись в тот мир, где я — руководитель филиала, а он — мой стажер. Где есть Сан Саныч, офис, люди, сплетни, возраст, правила и все то, чем я так долго и старательно загораживалась от жизни.

— Поехали? — спросил он.

Я взяла у него шлем.

И в эту секунду совершенно ясно поняла только одно: к обычной жизни я, конечно, сейчас вернусь.

Но обычной она уже не будет.

В понедельник утром Москва выглядела так, будто никакой ночи под звездами не было вовсе.

Ни мотоцикла, ни реки, ни пледа в клетку, ни рассвета, когда я проснулась у Марка на плече, словно не взрослая женщина с безупречной репутацией, а героиня чужой дурной, слишком красивой для реальной жизни, истории. Был только привычный город, серое небо, пробка на Садовом и я — в строгой блузке, с собранными волосами, в машине, которая завелась с первого раза, как будто издеваясь.

Я смотрела на дорогу и пыталась вернуть себя в нормальный, понятный, рабочий режим. В тот, где люди либо подписывают договоры, либо срывают дедлайны, но никто не ложится щекой на плечо собственного стажера под утро, а потом не думает об этом беспрестанно.

«Ничего не было», — сказала я себе уже, кажется, в двадцатый раз.

И тут же сама же себе мысленно фыркнула.

Было.

Не поцелуев, не признаний, не безумия в полном объеме — если уж быть честной перед собственной совестью, границу мы не перешли. Но было другое. Было это ощущение странной, невозможной близости. Было то, как он смотрел на меня ночью — без привычной наглости, спокойно, всерьез, будто уже все решил за нас обоих. Было то, как я, вместо того чтобы убежать домой и забыть его к чертовой матери, осталась до рассвета.

И было, к моему отдельному стыду, то, как мое тело все еще слишком хорошо помнило его близость.

Я припарковалась у офиса, взяла сумку и очень медленно выдохнула. Все. Работа. Нормальная взрослая жизнь. Кабинет, письма, люди, графики, контракты. Никаких ночных площадок, никаких подрагивающих коленей, никакого внутреннего: «а если бы я не закрыла ему рот рукой?»

Я вошла в филиал с тем лицом, с каким приличные женщины входят в церковь после очень грешной субботы: собранно, холодно и заранее готовые отрицать все.

— Доброе утро, Варвара Никитишна, — пропела Лена со стойки, и я сразу поняла по ее интонации, что она уже чувствует в воздухе что-то интересное.

— Если в этом утре есть хоть что-то доброе, — сказала я, не останавливаясь, — покажите мне это наглядно.

— Кофе?

— Два.

— Все настолько плохо?

— Все настолько понедельник.

Она засмеялась, а я уже почти дошла до кабинета, когда увидела Марка.

Он стоял у стола аналитиков, в темной рубашке с закатанными до локтей рукавами, что само по себе было актом саботажа против моей нервной системы. Волосы слегка растрепанные, лицо спокойное, сосредоточенное. Он что-то объяснял Лере, водя пальцем по распечатке, и выглядел так образцово, так до неприличия по рабочему, что мне захотелось швырнуть в него степлером.

Потому что после всего, что было между нами, в пятницу ночью, он должен был хотя бы немного выглядеть так, будто ему тоже неловко.

В этот момент он поднял голову.

Наши взгляды пересеклись.

И все.

Вот просто — все.

Никакого грома и молнии, конечно, не было. Офис тоже не взорвался, Лена не выронила чашки, Сан Саныч не позвонил угрожая небесной карой. Но меня будто снова прошибло тем самым невидимым током, который теперь уже, кажется, поселился между нами на правах постоянного жильца.

Марк не улыбался.

Просто посмотрел в упор. Но я сразу вспомнила, как прижималась к нему на мотоцикле, как он держал мою ладонь ночью, как утром его рука лежала на мне.

Я резко отвела взгляд и быстро забежала в кабинет, словно за мной кто-то гнался.

— Прекрасно, — сказала я сама себе, закрывая дверь. — Просто великолепно, Варя. Ты взрослая умная женщина. Ты почти не паникуешь. Очень достойно.

Паниковать, к сожалению, было от чего.

Потому что я не просто помнила ночь. Я ее чувствовала. Всем телом, всем этим глупым, ненужным женским нутром, которое обычно молчит годами, пока на горизонте не появляется кто-то абсолютно неподходящий.

Лена принесла кофе, вошла уже с тем осторожным выражением лица, с каким люди подходят к тигру, который пока лежит спокойно, но мало ли.

— Вот. Двойная доза человечности.

— Спасибо.

Она поставила чашки и замялась.

— Что? — спросила я, даже не глядя на нее.

— Ничего.

— Лена.

— Просто… Марк Германович уже с восьми тридцати здесь. И он принес вам миндальный круассан.

Я медленно подняла голову.

— Что он сделал?

— Принес круассан. С миндальным кремом. Сказал, что по понедельникам вы ненавидите мир особенно сильно и сладкое немного повышает ваши шансы никого не убить.

Я закрыла глаза.

— Где он?

— У меня на стойке. Круассан, не Марк Германович. Хотя он тоже где-то в офисе.

— Лена, если вы сейчас улыбнетесь, я начну сокращать штат.

— Я уже ушла, — быстро сказала она и действительно исчезла так стремительно, будто у меня в руках появился метательный нож.

Через минуту круассан все-таки лежал у меня на столе.

Теплый.

С миндальным кремом.

И пах он так вкусно, что я окончательно перестала верить в свою способность прожить эту неделю как нормальный человек.

Холодно я держалась ровно до десяти сорока.

Потом жизнь, как обычно, решила, что взрослые внутренние драмы — это прекрасно, но у филиала есть задачи интереснее.

У нас повисла встреча с одним из старых клиентов по корпоративному направлению — нудный, требовательный, богатый и ужасно неприятный мужчина, который считал, что женщины в бизнесе должны либо быть максимально мягкими, либо не существовать вовсе. Я таких уже хорошо знала. Обычно их надо было брать либо ледяной вежливостью, либо бить цифрами по лицу.