— Тогда о чем? — спросила я тихо.

Марк потянулся за тортом, открыл коробку, и не глядя на меня, сказал:

— О том, что можно жить очень правильно. Выстроить все как надо. Работать, быть сильной, красивой, независимой, выбирать всегда все безопасное. А потом вдруг понять, что у тебя в жизни все хорошее — только то, что ты сама себе организовала. И ни в чем нет огня.

Я молчала.

Он отрезал мне кусок, протянул вилку. Я взяла. Есть не хотелось, но руки нужно было чем-то занять.

Торт оказался слишком вкусным для такой дурацкой ночи.

— Откуда ты вообще такой взялся? — спросила я, не отрывая взгляда от торта. — Вроде молодой, красивый, наглый, должен быть шальным и пустоголовым балваном. А ты зачем-то смотришь так, будто тебе не все равно, что у меня внутри.

— А тебе хотелось бы, чтобы было не все равно только снаружи?

— Мне хотелось бы, чтобы ты не задавал вопросов, после которых я начинаю думать как женщина из плохого романа.

— Не получится.

Я закатила глаза, но все же улыбнулась.

Вино делало свое дело, ночь тоже. Остатки злости уже не пылали так ярко, а на их месте появлялось что-то опаснее — легкость. Та самая, которую я давно перестала себе позволять рядом с мужчинами. Когда можно не играть умную, не держать каждую реплику в тонусе, не следить, как ты выглядишь со стороны.

— Ладно, — сказала я. — Раз ты сегодня все равно решил меня морально разобрать по кусочками, рассказывай. Что там у вас на Дальнем Востоке такого, из-за чего ты разговариваешь как рекламный буклет для сильных женщин и внезапного счастья?

Он искренне рассмеялся.

— У нас там океан красивый.

— Очень информативно.

— Это и правда многое объясняет. Когда у тебя за спиной такие просторы, трудно потом всерьез относиться к людям, которые всю жизнь проводят в бетонных коробках и делают вид, что все под контролем.

— Я сейчас оскорблюсь за Москву.

— Не надо. Вы ее и так защищаете лучше всех.

Он начал рассказывать, и я неожиданно для себя заслушалась. Про город у бухты, про ветер, который там не спрашивает, хочешь ты его или нет, про рыбу, икру и прочее морепродукты. Про дорогу, где с одной стороны сопки, с другой — вода, и ты едешь, и есть ощущение будто мир бесконечный. Про семью — скупо, без слащавости, но так, что становилось ясно: свои для него не пустой звук.

Я, в свою очередь, рассказала о себе больше, чем собиралась. Не все, конечно. Не так, чтобы душу распахнуть и пустить молодого оборзевшего стажера ходить в ней без бахил. Но все же больше.

Про то, как пришла в компанию в девятнадцать и сначала пахала за двоих, чтобы ко мне вообще начали относиться всерьез. Про то, как я научилась быть жесткой не потому, что родилась такой, а потому, что иначе тебя жрут.

Он слушал молча. Не перебивал, не поддакивал, не вставлял идиотских «ну я же говорил». И это было, пожалуй, самым странным из всего. Иногда женщина может простить мужчине даже наглость, если выясняется, что он умеет слушать ее как человека.

В какой-то момент разговор сам собой стих. Просто выгорел до теплой тишины, в которой больше не нужно было говорить только ради того, чтобы держать дистанцию.

Я сидела, поджав под себя ноги, кутаясь в плед, и смотрела в темноту над рекой. Ветер слегка трогал волосы, свечи дрожали, где-то далеко, за мостом, гудела машина. Марк был рядом.

Я почувствовала его взгляд еще до того, как повернулась.

Он смотрел на меня спокойно, без той привычной дразнящей искры. И именно от этого у меня внутри все напряглось еще сильнее. Потому что так смотрят не на удачную добычу. Так смотрят на женщину, которой восхищаются.

Господи, как же это было нечестно.

Он чуть подался вперед.

Совсем немного.

Но я уже знала, что будет дальше.

И в то же мгновение поняла еще кое-что: если он меня сейчас поцелует, я не уверена, что оттолкну его.

От этой мысли меня швырнуло в жар.

Я быстро подняла руку и закрыла ладонью его рот.

Он замер на пол пути ко мне.

Мои пальцы ощущали тепло его кожи, дыхание, мягкость губ, и это было такой ошибкой, что я едва не выругалась вслух.

— Нет, — сказала я хрипло.

Он смотрел на меня снизу вверх, неподвижно, и даже через ладонь я чувствовала, как ему хочется убрать мою руку и все равно сделать по-своему.

— Даже не думай, — добавила я.

Марк медленно отвел мою ладонь от своего лица, но не отпустил сразу. Просто подержал секунду в своей руке, теплой, большой, опасно уверенной.

— Почему? — спросил он тихо.

Я резко выдохнула.

— Потому что ты младше меня на десять лет.

— И?

— И этого уже достаточно.

— Нет.

— Для тебя, может быть, и нет. А для меня — да. Мне тридцать два, Марк. Я руководитель филиала. Ты мой стажер. У меня и так все это уже выглядит как очень плохая комедия, а если я еще и целоваться начну по ночам со своим подчиненным, то мне можно сразу вручать приз за звание самой глупой женщины года.

Он хотел что-то сказать, но я не дала.

— И не надо этого твоего «возраст ничего не значит». Значит. В работе — значит. В жизни — значит. В том, как люди смотрят, как говорят, что потом шепчут за спиной, — все это тоже значит. Я не собираюсь становиться той самой женщиной, про которую потом будут рассказывать, что она вцепилась в молодого мальчика и потеряла голову.

— Вы ни во что не вцепились, — сказал он спокойно.

— Пока — нет…

Я сама слышала, как дрожит мой голос, и от этого злилась только сильнее. Потому что говорила-то я правильные вещи. Умные. Взрослые. А тело в это время сидело рядом с ним под одним пледом и реагировало совсем по другому.

— Все это плохо закончится... Такие истории всегда плохо заканчиваются.

— Не всегда.

— Почти всегда. А я не собираюсь быть женщиной, которая путается со стажером, чтобы потом собирать себя по кускам и объяснять начальству, что это была ошибка.

Он молчал пару секунд. Просто смотрел на меня. Так, будто я говорю все это не ему, а себе. И он прекрасно это понимает.

Потом сказал, без спора, без давления, очень ровно:

— Ты все равно будешь со мной.

Я нервно усмехнулась.

— Вот именно поэтому ты меня и бесишь. Тебе двадцать два, а самоуверенности уже как у человека, который лично придумал мир.

— Дело не в самоуверенности.

— А в чем?

Он подвинулся ближе, так, что мне пришлось смотреть на него не через безопасное расстояние, а прямо.

— В том, что я не шучу, Варя.

И вот тут во мне что-то тихо дрогнуло.

— Я умею ждать, — сказал он. — И отступать не собираюсь.

Я смотрела на него молча, долго и внимательно. А потом отвела взгляд, потому что еще немного — и все мои умные, взрослые слова покажутся мне самой картонными.

— Ты ужасный, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Упрямый.

— Тоже.

— И совершенно не понимаешь, когда надо остановиться.

— Понимаю. Просто не хочу.

Я вздохнула и натянула плед выше, почти до подбородка.

— С тобой невозможно нормально разговаривать.

— Зато со мной не скучно.

— Именно это меня и пугает.

Он усмехнулся, но ничего не ответил. Просто придвинул одну из подушек мне под спину, и мы замолчали.

Ночь постепенно густела, а потом, наоборот, начала бледнеть по краям. Вино согревало, плед сохранял тепло, рядом сидел мужчина, которого я не должна была хотеть, а мне почему-то впервые за очень долгое время было спокойно.

В какой-то момент мы все же задремали. Не специально. Просто ночь, усталость, вино, разговоры и то странное изматывающее напряжение, от которого потом выдыхаешь уже всем телом.

Я проснулась от холода.

Рассвет был еще совсем ранний, серо-розовый, неуверенный. Город внизу уже начинал двигаться, вода посветлела, небо стало выше. Плед сполз почти до пояса, и я обнаружила две вещи одновременно.

Во-первых, моя голова лежала у Марка на плече.

Во-вторых, его рука уверенно обнимала меня за талию.