Я сняла шлем и медленно огляделась.

— Красиво, — вырвалось у меня раньше, чем я успела придать лицу привычное выражение женщины, которую ничем не удивишь.

— Я знаю, — сказал он совершенно спокойно.

— Ты сейчас это место имел в виду или себя?

— И то и другое, наверное.

Я закатила глаза.

— Господи, какой же ты все-таки…

— Роскошный? — подсказал он.

— Утомительный.

— Это временно. Вы скоро привыкните.

Я уже собиралась спросить, зачем мы сюда приехали, когда он вдруг кивнул в сторону небольшого круглосуточного магазинчика неподалеку.

— Пойдем.

— Куда? Зачем?

— За очень важными вещами.

— Ночью? После того, как ты сорвал мне свидание? Твоя логика похожа на бред человека с температурой.

— Вы все равно уже здесь. Не сопротивляйтесь прекрасному.

Я, конечно, сопротивлялась. Внутренне. Вслух. Почти убедительно. Но все равно шла за ним.

В магазинчике пахло дешевым кофе, выпечкой и бессмысленным ассортиментом из серии «у нас есть все и ничего». Марк, к моему удивлению, двигался по нему так уверенно, будто заранее знал, что именно ищет.

— Ты чего удумал? — спросила я, когда он взял с полки пушистый, клетчатый плед. — Мы что, сейчас будем играть в кино про внезапно нахлынувшую романтику?

— Почему играть? — невозмутимо откликнулся он. — Я настроен вполне серьезно и искренне.

Следом в его корзину отправились две диванные подушки, упаковка длинных свечей, бутылка красного вина, пластиковые стаканчики и — я даже остановилась посреди прохода — маленький шоколадный торт.

— Нет, подожди, — сказала я, уставившись на него. — А торт то зачем?

— А что вас смущает?

— Все. Абсолютно все. Начиная с того, что мы с тобой в каком-то ночном магазине после скандала в ресторане, и заканчивая тем, что ты выбираешь торт с видом человека, который делает это для женщины не впервые.

Он повернулся ко мне, держа в руках коробку.

— Для вас — впервые.

Вот же какой самоуверенный!

— И с чего ты решил, что я хочу торт? — спросила я, но уже скорее из вредности.

— С того, что вы любите сладкое.

— Откуда ты вообще…

— Вы в понедельник съели за день два эклера, когда вам сорвали переговоры, во вторник заказали чизкейк к кофе, а в среду сказали Лене, что люди, которые не любят десерты, либо врут, либо глубоко несчастны.

Я уставилась на него.

Он вздохнул почти терпеливо:

— Варя, я же говорил, что я очень наблюдательный.

— Это уже не наблюдательность, а самое настоящее бытовое преследование.

— И вас это, конечно, совсем не трогает.

— Конечно же, нет!

Я отвернулась к полке с водой, только чтобы он не увидел, как у меня вдруг порозовели щеки. Потому что это трогало. И еще как. Неправильно, глупо, из рук вон плохо — но трогало. Мужчины обычно замечали во мне либо «ух ты, какая женщина», либо «с тобой так интересно разговаривать», либо, в особо унылых случаях, «я люблю полных девушек». А этот, черти бы его взял и пополам сломал, замечал, какой я ем десерт, когда устаю.

Пока я боролась с собой возле холодильника с минералкой, он уже расплатился, взял пакеты и, будто так и надо, кивнул мне на выход.

— Идемте, крошка. Ночь сама себя красивой не сделает.

— Не называй меня так.

— А как называть?

— Вообще никак.

— Почему? Мне нравится, звучит прикольно — крошка.

На площадке было тихо. Не совсем пусто — где-то далеко внизу смеялись люди, изредка проезжали машины, ветер трогал кусты на склоне, — но вокруг нас будто образовался свой кусочек пространства, отдельный от города, офиса, правильных свиданий и неправильных решений.

Марк расстелил плед на сухом участке, устроил подушки, поставил свечи, налил вино в пластиковые стаканчики с таким серьезным лицом, что я все-таки не выдержала и рассмеялась.

— Что? — спросил он, поднимая глаза.

— Да ничего. Просто ты сейчас выглядишь как очень дорогой мужчина из ромкома, которого не предупредили, что бюджет сцены ограничен ночным супермаркетом.

— А вы, — сказал он, протягивая мне стаканчик, — выглядите как женщина, которая все еще ужасно злится, но уже села на плед.

Я опустила взгляд вниз.

Действительно села.

Ну, собственно, да. Было бы трудно сохранять возмущенное моральное превосходство стоя, когда под тобой плед, рядом подушки, в руках вино, перед глазами река и город, а напротив — мужчина, который сначала ведет себя как катастрофа, а потом вдруг покупает тебе шоколадный торт, потому что заметил, что ты любишь сладкое.

Ненавижу все это.

— Я не «уже села», — сказала я, делая глоток. — Я временно снизила градус агрессии.

— Это очень щедро с вашей стороны.

— Не обольщайся.

Он сел рядом, но не вплотную. И это, как ни странно, тронуло меня еще больше. После ресторана, мотоцикла, его фраз про «ты моя» я ожидала чего угодно — нависания, намеренной близости, продолжения напора. А он просто сел, вытянул ноги, и некоторое время молчал, глядя на реку.

Я отпила еще вина. Оно было не супер, конечно, но вполне человеческим. И после этой безумной поездки приятно согревало.

— Итак, — сказала я, — у меня назрел взрослый вопрос. Ты всех женщин так добиваешься? Срываешь свидания, вывозишь ночью на смотровые площадки и кормишь тортом из супермаркета?

— Нет.

— Что, только избранных?

— Только вас.

— Очень романтично. Особенно если забыть про этап с публичным позором в ресторане.

Он повернулся ко мне, и я снова поймала этот его внимательный взгляд. Словно он все время смотрел не только на лицо, не только на платье, а глубже. Куда-то внутрь меня.

— Вы правда думаете, что я бы стал делать это для кого попало? — спросил он тихо.

— Я правда думаю, что ты ужасно плохо воспитан.

— Это тоже не новость.

Я фыркнула и отставила стакан.

— Илья, между прочим, был нормальный.

— Это чувствовалось.

— Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина.

— Угу.

— Не угукай мне тут. Я серьезно.

— И я серьезно. Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина. В этом и проблема.

— Нормальные люди обычно не называют это проблемой.

— Нормальные люди вообще очень часто выбирают себе скучную жизнь и потом называют это зрелостью.

Я повернулась к нему всем корпусом.

— То есть ты сейчас всерьез решил рассказать мне, как правильно жить? В двадцать два? Мне?

— Нет, — сказал он спокойно. — Я просто смотрю на вас и не понимаю, зачем вы делаете вид, что вам подходит то, от чего у вас даже глаза не загораются.

Я хотела ответить резко, по привычке, уже почти почувствовала на языке одну из своих прекрасных фраз категории «мальчик, не лезь туда, где еще даже не дышал». Но почему-то не сказала. Потому что в его голосе не было снисходительности. И самолюбования тоже. Только странная, почти болезненная уверенность в том, что он видит меня лучше, чем даже я сама.

Я откинулась на подушки и посмотрела на огни вдали.

— А если я не хочу, чтобы у меня все горело? — спросила я после паузы. — Если я уже не в том возрасте, когда кажется, что жизнь обязательно должна бить током по каждому нерву? Если я хочу… не знаю. Нормальности. Спокойствия. Чтобы человек рядом не срывал мне крышу, а хотя бы не мешал жить.

— Вы врете.

— Очень смелое заявление.

— Правда же. Вы просто боитесь узнать цену другой жизни.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него.

— А ты, значит, не боишься?

— Нет.

— Потому что тебе двадцать два, Марк. В этом возрасте вообще кажется, что все можно пережить с красивым лицом и хорошим сексом.

Он усмехнулся, опустил взгляд на мой стакан, потом снова на меня.

— Хороший секс — это сильный аргумент, не спорю. Но я вообще-то не об этом.

И вот тут мне стало особенно неловко. Потому что под всем этим наглым, дразнящим, бесстыжим было еще что-то. Не мальчишеское совсем. Не легкое. Что-то тяжелое, взрослое, упрямое. Такое, от чего хочется не спорить, а отвести глаза.