Выйти в коридор было как выйти на минное поле. Гостиная была пуста. Стол сиял чистотой. Ни следа вчерашнего ужина. Только слабый запах жареного мяса и воска. Я прошмыгнула мимо, устремившись в ванную, как беглец.

Горячая вода душа стала очищением не только тела. Я стояла под почти кипятком, смывая с кожи остатки вчерашних прикосновений — настоящих и пьяных фантазий. Его палец на губе… Тепло его руки… Шёпот… Вода уносила стыд, уносила похмелье, оставляя лишь странную, ноющую пустоту и ломоту в мышцах. Когда я вышла, завернувшись в полотенце и наскоро обмотав мокрые волосы другим, мир казался чуть устойчивее. Голова всё ещё гудела, но уже не раскалывалась. Желудок подавал робкие сигналы — не протеста, а интереса. Пахло… бульоном. Наваристым, домашним, с лаврушкой и перцем.

На кухне, как всегда при нём, царила стерильная чистота. На плите стояла кастрюля. Я подошла, сняла крышку. Пар ударил в лицо, а вместе с ним — запах: прозрачный, золотистый куриный бульон. Пахло детством, которого не было, и заботой, которая пугала. Я налила себе большую чашку.

Ела не спеша. Бульон был идеальным — нежирным, но насыщенным. Он успокаивал желудок, согревал изнутри. И только допив последний глоток, я заметила: тишина. Не просто тихо. Полная, гнетущая тишина. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни едва слышного гула. Как будто я одна. Где мой вчерашний горе-соблазнитель? Спит ли он? Или просто выключился в позе «ожидания» посреди чулана?

И тут я услышала. Сначала еле-еле, через приоткрытое окно над раковиной. Потом отчётливее. Металлический скрежет. Глухой, ритмичный стук. Звуки доносились со двора. Заросшего, заброшенного заднего двора.

Этот дом мне достался от матери. Не подарок, не наследство с теплом, а скорее обуза. Она просто оставила его, когда сорвалась «к морю и счастью» с очередным кавалером. Я переехала сюда из тесной съёмной квартирки в городе не потому, что хотела, а потому что деваться было некуда. Двор… Мне никогда не было до него дела. Так, пространство за дверью, которое приходилось выкашивать раз в сезон, нанимая какого-нибудь угрюмого мужика с триммером, чтобы всё не превратилось в джунгли. Сад? Кажется, в детстве, под окнами что-то цвело. Мамина блажь, быстро сошедшая на нет. Я туда не ходила. Там водились лишь комары да витало чувство, что это место все бросили.

Завернувшись в халат покрепче, я босиком прошла через кухню к задней двери. Осенний воздух, влажный и прохладный, с запахом прелой листвы и сырой земли, ударил в лицо. Я открыла дверь и остолбенела на пороге.

Тот хаос, что я помнила, испарился. Вернее, его разгромили. Бурьян скошен и сложен в аккуратный стог. Земля перепахана ровными тёмными пластами. И из-под многолетнего плена показались остатки сада: кривые яблони, куст, похожий на смородину, и — вдоль забора — смутные очертания клумб, отмеченные наполовину засыпанными камнями.

…И посреди этого поля, завоёванного у запустения, стоял Арес. В тех же серых, практичных, но теперь основательно перепачканных землёй брюках и рубашке. Рукава были закатаны до локтей, оголяя предплечья. В руках он держал не лопату, а какой-то здоровенный, острый как бритва корчеватель — видимо, источник того самого металлического скрежета. Очертания лезвия показались знакомыми. Батюшки! Да это же тот самый ржавый корчеватель, что валялся в крошечном, покосившемся сарайчике у забора! Его притащил лет десять назад один из маминых «мастеров» — кажется, тот бородатый фотограф, что обещал сделать из задворков «райский уголок за выходные». Райский уголок, как и его роман с матерью, развалился через пару месяцев, оставив после себя только этот агрегат да пару жалких грядок под окнами, которые тут же поглотил бурьян. Арес работал им методично, с пугающей эффективностью, выкорчёвывая очередной пень, словно этот завалявшийся хлам только и ждал своего часа.

Он заметил мой взгляд, обернулся. Увидел меня. И… улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал он. — Как самочувствие? Вода и таблетки помогли?

Я кивнула, онемев от масштаба произошедшего.

— Что… что ты делаешь?

Он широко взмахнул рукой с корчевателем, словно фехтовальщик, представляя поле боя.

— Навожу порядок. Изучил почву, разобрался с растениями. Место перспективное, но требовало капитальной работы. — Он указал на яблони. — Эти ещё живы. Нужно обрезать, обработать, подкормить. Вот здесь, — он ткнул инструментом в сторону зарослей у забора, — были розы. Видно по корешкам и обломкам веток. А здесь, — он шагнул ближе, к вскопанному участку, — отличное место под грядки. Солнца много. Или под цветы. Решай.

Он говорил с непривычной… увлечённостью? Нет, скорее с чёткой ясностью замысла. Но в его глазах горел тот же внимательный огонь, что и при разборе детектива.

— А там, — он указал на дальний угол, под кроной старого клёна, который я раньше в зарослях и не замечала, — можно поставить беседку. Простую, деревянную. С видом на сад. Спокойное место, не продувается. Отлично подойдёт для… — он чуть помедлил, — для того, чтобы проводить время. Нам.

Нам.

Слово повисло в воздухе, неожиданное и тёплое, как первый лучик солнца после долгой зимы. Оно обожгло сильнее вчерашнего виски. Мы? Я и он? Я и этот навороченный агрегат из полимеров и алгоритмов? Я привыкла к «я». «Я поела», «я работаю», «я скучаю». «Мы» прозвучало как заявление о… союзе? Общем будущем? Нелепо. Но почему-то сердце сжалось не только от неловкости.

— Беседка? — выдавила я, пытаясь вернуться к делу. — Это… звучит масштабно.

Он подошёл ближе, бросив инструмент. Теперь я видела его вблизи. И видела грязь. Тёмные подтёки на серой рубашке, налипшие комья чернозёма на брюках у колен. И на лице. Чёткая грязная полоска на лбу и пара брызг грязи на скуле, возле челюсти. Он выглядел… измазанным. Настоящим. Не той стерильной куклой из кейса.

Что-то во мне дрогнуло. Бездумно, на автомате, я подняла руку. Край моего рукава халата был мягким. Я потрогала им его щёку, протёрла ту самую грязную полосу на скуле. Провела ещё раз. Ткань собирала влагу и грязь.

— Весь вымазался, — пробормотала я, не глядя на него, уставившись на пятно. — Прямо как ребёнок в песочнице.

Он замер, давая мне это сделать. Его взгляд тяжело лежал на мне, следя за каждым движением, за каждым моим вздохом. Когда я убрала руку, пятно лишь слегка посветлело.

— Прости, — сказал он, и в голосе вдруг прозвучало не привычное равнодушие, а… растерянность? — Не рассчитал, что запачкаюсь во время работы. Учту.

Мне хотелось улыбнуться этим его словам, но не вышло. Напряжение висело в воздухе, густое, как запах свежевскопанной земли. Я опустила руку. Но прежде чем она успела опуститься, его пальцы схватили моё запястье.

Не грубо. Аккуратно, но крепко. Я вздрогнула, глянула на него. В его глазах не было вчерашнего изучающего взгляда или намёка на «расширенный режим». Было что-то совсем другое. Сосредоточенное. Вопрошающее. Будто он ловил сигнал, который не мог разобрать. Он взглянул на моё запястье в его руке, потом снова в мои глаза. Его пальцы слегка сжали мою руку.

Я не выдержала этого взгляда, этого немого вопроса. Отвести глаза было проще.

— Тебе… тебе нужно помыться, — вырвалось резко, почти грубо, из пересохшего горла. Я попыталась выдернуть руку. Его пальцы на мгновение впились сильнее — не больно, но ощутимо. — А я… я поищу тебе сменку. Чистую.

Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на яблонях и бешеным стуком крови в ушах. Его большой палец легко провёл по тыльной стороне моей руки.

Потом, словно превозмогая что-то, его пальцы разжались. Он отпустил мою руку.

— Будет сделано, — произнёс он ровно, но без прежней безжизненности. — Душ. Одежда. Жду указаний в доме.

Он повернулся и ушёл, оставив за собой грязные следы на вымытом полу прихожей. Я осталась стоять на пороге, глядя ему вслед, сжимая запястье, где всё ещё горело от прикосновения. Во дворе пахло осенью, сырой землёй и чем-то новым, пугавшим не меньше, чем вчерашний «расширенный режим».