Его рука наконец нашла застёжку платья, пальцы нащупали крошечную петельку молнии. Шорох расстёгиваемой молнии по спине резанул по нервам. Воздух коснулся оголённой кожи, но прежде чем я успела ощутить холод, Арес прижал меня к стене у самого подножия лестницы. Его тело, горячее и невероятно твёрдое, пригвождало меня к месту. Его поцелуи спустились с губ на шею, к ключице, к началу декольте. Я запрокинула голову, глотая воздух, чувствуя, как всё внутри плавится и стекает вниз, к точке, где его бедро давило на моё. Я была готова. Больше чем готова. Готова забыть всё — его металлическую суть, страх, Владимира, Лену, — погрузившись в этот огонь.

— Арес, давай наверх… — едва выдохнула я, пытаясь сдвинуться к ступеням.

Но он остановился. Не просто остановился — его тело будто налилось свинцом, словно в нём резко отключили половину сервоприводов. Губы, только что обжигающие мою кожу, замерли у ключицы. Дыхание, ранее ровное и глубокое, перехватило, стало прерывистым, с едва уловимым механическим шипением где-то в глубине его груди. Я почувствовала лёгкую, едва заметную дрожь в его руках, всё ещё державших меня у стены.

— Арес? — тихо спросила я, пытаясь отстраниться, чтобы увидеть его лицо.

Он не отпустил. Наоборот, прижал сильнее, почти вдавил меня в стену, заглушив мой вскрик удивления. Его лицо уткнулось в изгиб моей шеи. Не для ласки. Казалось, он просто искал опору.

— Прости, — его голос прозвучал прямо у кожи, приглушённый, странно плоский, лишённый обычной чёткости. — Я... не могу. Сейчас. Не могу пойти наверх.

— Почему? — мой голос дрогнул, выдав обиду, которую я тут же попыталась задавить. Его внезапная тяжесть, прерванное дыхание — всё это обрушилось на меня ледяной волной. Что? Что случилось? Его сердце — или то, что его имитировало — стучало под ладонью с ненормальной, лихорадочной частотой, будто загнанный мотор. «Опять?! — пронеслось в голове со злой искрой. — Этот проклятый металл... всегда между нами!» Я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть эту внезапную преграду.

Когда он поднял голову, в его глазах я увидела не страсть, а панику. И стыд. Глубокий, унизительный. — Батарея, — выдавил он. — Критический уровень. Я... не заряжался. Вообще. Уже давно.

Я пытаясь осознать. «Не заряжался»? Как так? — Владимир, — продолжил он. — Всё это время... с тех пор, как он появился... Я боялся. Ужасно боялся, что он придёт. Что причинит тебе вред, пока я... пока я буду беспомощен. — Он замолчал, его челюсть напряглась. — Я не мог позволить себе отключиться. Ни на минуту. Системы мониторинга работали на пределе. Сканирование периметра, каналы связи, датчики движения... круглосуточно. Даже минимальный цикл подзарядки был риском. — Он сжал кулаки, его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая понимание или... отвращение. — Я планировал сделать это сегодня днём, пока ты отдыхала. Но... — Он отвернулся, его голос стал тише, надломленным. — Но когда ты вышла... такая сияющая... и сказала про свидание... Я просто... не смог. Не смог омрачить твою радость своим... несовершенством. Я думал... думал, что меня хватит до конца вечера. Но... — Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки, будто виня их в предательстве. — Но ресторан, Ирина... всё это потребовало слишком много энергии. И вот... — Он сделал шаг назад, наконец ослабив хватку. Его осанка, всегда идеально прямая, чуть ссутулилась. — Я хочу пойти с тобой наверх. Ты не представляешь, как я хочу... Но я боюсь, что в самый... важный момент... я просто отключусь. Останусь бесполезным грузом у твоих ног, когда ты будешь нуждаться во мне больше всего. Это... унизительно. Чувствовать, как силы уходят, когда ты наконец... наконец желаешь меня. По-настоящему.

Боль от осознания его «нечеловечности» вонзилась остро. Вот он, тот самый барьер. Всегда между нами. Невидимая, но невероятно прочная стена. Я почувствовала, как внутри всё сжимается от разочарования, от горькой иронии судьбы. «Боги батареек, за что?!» — язвительно подумала я. Но тут же, поверх этого едкого чувства, поднялась волна чего-то иного. Сострадания? Рациональности? Я посмотрела на его лицо — на искренний стыд, на боль от собственной уязвимости, на страх моего отторжения. Это был не сбой машины. Это была агония существа, застрявшего между двумя мирами.

Я сделала шаг к нему, превозмогая инстинктивное желание отстраниться. Подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была прохладной, но не холодной. По-своему живой. — Арес... — Я старалась собраться с мыслями, будто хваталась за соломинку. — Слушай. Это... это нормально. Понимаешь? Представь, будто ты человек. И ты так же вымотан, как сейчас. После всего этого дня... — Я попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Я бы не стала... требовать от тебя невозможного в порыве страсти. Я бы поняла. Усталость — она для всех одинакова. Неважно, человек ты или... — Я запнулась, подбирая слова, стараясь не произносить слово «машина». — Или самый совершенный компаньон "Эйдолон". Сегодняшний день был... сложным. Для нас обоих.

Он поймал мою руку, прижал ладонь к своим губам. Его поцелуй был горячим, благодарным. — Ты... не разочарована? Не злишься? — спросил он шёпотом, и в этом шёпоте звучала детская неуверенность.

— Злюсь? — Я фыркнула, и на этот раз улыбнулась искренне. — Немного. Но больше... я устала. Честно. И даже... немного рада этой передышке. — Это была чистая правда. Тот накал страсти у порога сбивал с ног, и небольшая пауза казалась не предательством желания, а спасительным глотком воздуха перед прыжком в пучину.

Он притянул меня к себе, но теперь это было не жадное обладание, а простая потребность в близости, в подтверждении.

— Тогда вот что. — Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть мои глаза. — Утром. Когда ты проснёшься... Я принесу тебе завтрак в постель. Твой любимый кофе... с той самой воздушной пенкой, которую ты так хвалила. Свежие круассаны, ещё хрустящие. Или... омлет с трюфелями? С ветчиной? Или, может, сладкие панкейки с кленовым сиропом и горой свежих ягод? Что захочешь. — Его янтарные глаза светились искренним желанием угодить, сделать всё идеально. — А потом... — Он наклонился, его губы коснулись моего уха, и по спине побежали знакомые мурашки. — Потом мы продолжим. С этого момента. И ничто... ничто нас уже не остановит. Я обещаю. Я буду полностью твоим. И со стопроцентным зарядом.

Его рука скользнула с моей спины вниз, ладонь легла на поясницу, прижимая меня к себе так, что я почувствовала его твёрдую готовность, его неподдельное, пусть и отложенное, желание. Это был не просто план. Это был обет, подкреплённый самым весомым доказательством. И поцелуй, который последовал за этим, был уже не жадным, а медленным, сладким, полным ожидания утра и всего, что оно с собой принесёт.

Я ответила на поцелуй, растворяясь в нём, в этом новом ощущении — не прерванной страсти, а лишь отсроченного наслаждения. Завтра. Утро. Наша постель. И он — не беспомощный, а сильный, заряженный, полностью мой. Это обещание светилось в темноте ярче любой лампы. Мы стояли, прижавшись лбами друг к другу, дыша в унисон, и тишина дома наполнялась не разочарованием, а сладким, почти невыносимым ожиданием.

Книга с глухим шлёпком упала на колени. Я уже минут десять пялилась в одну и ту же строчку, но буквы упорно не складывались в смысл. Всё во мне застряло в липкой, сладкой смоле предвкушения. Не то чтобы я сомневалась в его обещании... Просто моё тело уже жило завтрашним утром: воображаемый запах кофе и свежей выпечки, его руки, уверенные и заряженные, отсутствие этой вечной дрожи в кончиках пальцев, когда он приближался.

А сейчас? Тишина в доме давила на барабанные перепонки. Где-то за стеной, в чулане, едва слышно жужжало зарядное устройство — похожее на мёртвый, технологический храп. Я вдруг поймала себя на том, что замерла, затаив дыхание, пытаясь уловить хоть какой-то звук оттуда. Но была лишь тишина. Давящая, звенящая. И бешеная дробь собственного сердца, отдававшаяся где-то в горле.

Бррр.