Он поправил галстук, глядя на свое отражение в зеркале, а потом перевел взгляд на меня.

— Хорошо. Тогда ответьте честно: почему вы такая колючая, когда речь заходит о помощи? Это защита от мира или вы просто боитесь, что кто-то увидит, что за этой броней из ножниц и язвительности скрывается кто-то... другой?

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Этот вопрос ударил точнее, чем любой из моих выпадов.

— Слишком личный вопрос для «ассистента», — я попыталась засмеяться, но звук получился сухим. — Мы договаривались о честности, а не о сеансе психотерапии. И вообще, наше время почти вышло. Еще пять минут, и я ухожу, а вы остаетесь здесь в своем графитовом галстуке и с ворохом неотвеченных вопросов.

Он лишь усмехнулся, но в глубине его глаз я увидела победный блеск. Кажется, этот раунд я проиграла — по крайней мере, в его глазах.

Пять минут. Это критически мало, чтобы выстроить оборону, но достаточно, чтобы совершить глупость. Я видела, как он ждет, словно хищник, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается её попытками выбраться.

— Хорошо, — я сделала шаг назад, скрестив руки на груди, чтобы скрыть, как предательски подрагивают пальцы. — Ты хочешь честности, Захаров? Изволь. Я «колючая», потому что в мире, где каждый второй считает, что может купить мою лояльность, успех или просто свободное время, иголки — единственный способ сохранить личное пространство. А ты... — я выдержала паузу, глядя прямо ему в глаза, — ты один из тех, кто покупает оптом.

Его улыбка померкла. В глубине его глаз на мгновение промелькнуло что-то похожее на искреннее разочарование, но он быстро взял себя в руки.

— Неплохо, — он медленно кивнул. — Засчитано. Но ты ошиблась в одном: я не покупаю. Я инвестирую. И, кажется, инвестиция в твою компанию обещает быть самой рискованной и интересной за последние годы.

Он посмотрел на часы.

— Время вышло, Ева. Твой час «ассистентства» подошел к концу. И раз уж я проиграл в плане «не стать посмешищем» — спасибо за галстук, он действительно хорош, — я должен выполнить свою часть сделки. Ты просила кофе.

— Я просила не кофе, а честность, — поправила я его, пытаясь сохранить остатки невозмутимости.

— А я даю и то, и другое, — он широким жестом указал на выход. — Кофе в лучшей кофейне города, а в качестве бонуса — честный ответ на любой твой вопрос. Любой. Даже на тот, который ты боишься задать.

Я посмотрела на него. В бутике стало слишком душно. Мне нужно было бежать, возвращаться в свой салон, к своим ножницам и понятной, размеренной жизни. Но вместо этого я сделала то, что сама от себя не ожидала.

— Ладно, — выдохнула я. — Кофе. Но только черный. Без сахара. И без твоих философских отступлений о том, как ты инвестируешь в людей.

— Идет, — он придержал передо мной дверь, и я прошла мимо, едва не задев его плечом. — Но предупреждаю: после этого кофе ты уже не сможешь сказать, что я просто «очередной тип из приемной».

Когда мы вышли на улицу, я поняла: я проиграла пари. Потому что, соглашаясь на кофе, я уже не собиралась уходить.

Кофейня, куда привез меня Максим, оказалась не пафосным заведением с позолотой, а уютным, почти скрытым от глаз местом, где пахло свежеобжаренными зернами и старой бумагой. Мы сели за маленький столик у окна. Он не заказывал за меня — просто кивнул официанту, будто они были старыми приятелями.

— Ну, — он сложил ладони «домиком», внимательно изучая мое лицо. — Твой час честности начался. Спрашивай. Только чур — без вопросов о том, где я купил этот пиджак.

Я обхватила теплую чашку обеими руками, чувствуя, как пар приятно греет лицо. Мой взгляд упал на его руки — сильные, уверенные, те самые, что еще час назад в бутике слегка дрогнули, когда я оказалась слишком близко.

— Почему ты здесь? — спросила я, сразу заходя с козырей. — И я не про этот город или эту кофейню. Я про психиатра. Ты выглядишь как человек, который контролирует всё — от курса акций до собственного пульса. Что заставляет такого, как ты, сидеть в очереди к доктору, чьи методы… скажем так, не самые стандартные?

Максим замолчал. На мгновение мне показалось, что я перегнула палку, и он сейчас просто встанет и уйдет, оставив меня разбираться со счетом. Но он лишь медленно отпил кофе и посмотрел в окно, на дождливую улицу.

— Знаешь, что самое страшное для человека, который привык всё контролировать? — тихо произнес он. — Потерять этот контроль в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Я здесь не из-за стресса или выгорания. Я здесь, потому что… я перестал чувствовать вкус жизни. Всё, что я делаю — проекты, цифры, сделки — превратилось в бесконечный шум. А потом я увидел тебя в той приемной.

Он снова перевел взгляд на меня, и в его глазах больше не было привычной насмешки.

— Ты была единственной живой вещью во всей этой стерильной комнате. Ты злилась, ты защищалась, ты была... настоящей. И мне стало чертовски любопытно: смогу ли я пробить твою броню, или ты разнесешь меня в пух и прах?

Я опешила. Это был самый странный и откровенный комплимент, который я когда-либо слышала.

— Значит, я для тебя просто аттракцион? Способ развлечься, пока жизнь кажется «шумом»? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Нет, Ева, — он подался вперед, и его колено едва ощутимо коснулось моего под столом. — Если бы ты была аттракционом, я бы уже купил билет и ушел. Но я до сих пор здесь. И, кажется, мне чертовски нравится этот «шум», который ты создаешь.

В этот момент за окном громыхнуло так, что чашки на столе подпрыгнули. Начался ливень, превращая вечер в сплошную серую пелену. Мы оказались заперты в этом уютном пространстве, и я вдруг поняла: пути назад, в мою «понятную и размеренную» жизнь, больше нет.

Его колено всё ещё касалось моего — случайность или намеренный жест? — и это тепло жгло сильнее, чем обжигающий кофе. Я смотрела на него, пытаясь найти хоть тень лжи, хоть след той циничной игры, в которую мы ввязались пару часов назад. Но сейчас в его глазах, темных и глубоких, читалось что-то пугающе искреннее.

— Знаешь, Максим, — я медленно поставила чашку на блюдце, стараясь не выдать, как сильно дрожат пальцы. — Ты чертовски хорош в инвестициях. Только вот ты забыл одно правило: не стоит вкладываться в то, что может сжечь весь твой бизнес-план дотла.

Он усмехнулся, и эта улыбка была уже не хищной, а какой-то по-мальчишески азартной.

— А кто сказал, что я боюсь пожара? Иногда, чтобы построить что-то действительно стоящее, нужно сначала снести старое здание, которое давно дало трещину.

Он потянулся к моему стаканчику с салфетками, вытащил одну и, прежде чем я успела среагировать, аккуратно вытер крошечное пятнышко кофе с моего запястья. Его пальцы задержались на коже на долю секунды дольше, чем того требовал этикет.

— Ты опасна, Ева, — тихо добавил он. — Ты даже не замечаешь, как меняешь пространство вокруг себя. Рядом с тобой я впервые за годы забыл проверить котировки акций на телефоне. Это ли не чудо?

Я фыркнула, пытаясь сбросить это странное наваждение.

— Это не чудо, это просто недосып и отсутствие нормальной еды. Пойдем, «инвестор», пока этот ливень не превратил город в Венецию, а нас — в утопленников.

Я встала, чувствуя, как неловкость висит в воздухе, густая и осязаемая. Максим поднялся вслед за мной, не сводя с меня пристального взгляда. Когда мы вышли на крыльцо, дождь стеной перегородил нам путь. Машина стояла совсем рядом, но до нее нужно было пробежать метров десять.

— Слушай, — он замялся, что было совсем на него не похоже. — Я могу добежать до машины и подъехать прямо к ступеням. Или... — он посмотрел на меня с лукавой искоркой, — у меня в багажнике есть огромный зонт для гольфа. Но тогда нам придется идти под ним вместе, плечом к плечу. Твой выбор, «бунтарка».

Я посмотрела на бушующий ливень, потом на него. Игра продолжалась.

— Зонт, — отрезала я. — И не смей пытаться укрыть меня сильнее, чем себя. Я привыкла мокнуть самостоятельно.