И тут слышу шаги. Быстрые, лёгкие, но твёрдые. Они приближаются по настилу где-то сбоку, под этим самым брезентовым потолком. Затаиваюсь, сердце колотится где-то в горле. Кто? Рабочий? Сторож? Или… Потапов решил убедиться в результате? Если так, то я уже точно ничего не смогу ему противопоставить — тело уже не слушается меня.

Я хочу впиться ему в горло, но не могу пошевелиться. Остаётся только смириться с судьбой.

Край брезента над моей головой приподнимается. В щель, озарённую тусклым светом, заглядывает лицо. Бледное, с огромными, тёмными глазами, в которых застыл целый калейдоскоп — ужас, надежда, неверие, ярость.

Анастасия.

Она не говорит ни слова. Её пальцы, в тонких кожаных перчатках, впиваются в грубую ткань, оттягивают её ещё сильнее. Её взгляд сканирует меня за мгновение — жив, в сознании, двигаюсь.

— Не шевелись, — её голос тихий, хриплый от напряжения. — Там край. Я тебя вытащу.

Она исчезает. Слышится скрежет, лязг — она тащит что-то тяжёлое. Потом её руки снова появляются в просвете, теперь с обрывком верёвки, содранным, судя по всему, с тех же лесов.

— Держись, — её следующее приказание. И я послушно хватаюсь за петлю, которую она сбрасывает. Моё левое плечо взвывает от протеста, но я стискиваю зубы.

Она вытягивает меня не силой — её сил не хватит. Она создаёт точку опоры, направление, пока я, цепляясь здоровой рукой за рёбра каркаса под брезентом, выползаю из своего тряпичного чистилища. Ткань рвётся, скользит под ногами, но вот моя пятка нащупывает твёрдый металл края площадки. Ещё рывок — и я вываливаюсь на холодный, ребристый настил, в узкий служебный проход между стеной башни и ограждением.

Мы сидим там, в полумраке, прислонившись спиной к холодной стали. Я — дышу прерывисто, она — не сводит с меня глаз, будто проверяя, не мираж ли.

— Где он? Где Потапов? — спрашиваю я наконец, едва разжимая губы.

Анастасия медленно качает головой.

— Не знаю. Я видела, как вы падали. Вместе. Потом… только ты. На этом. — Она кивает на провисший, порванный брезент. — Его нигде нет.

Значит, Потапов пролетает мимо. Мимо этого случайного шанса. Его путь вниз — прямой. В голове мелькает его последнее выражение лица. Удивление? Нет. Принятие. Солдат, выполнивший приказ, даже ценой себя.

Анастасия касается моей руки.

— Ты истекаешь кровью. И ключица… Нужно уходить. Сейчас тут будут все.

— Да, ты права.

Мы с трудом поднимаемся. Идем к лифту.

Париж все так же лежит внизу, ожидая как два призрака сходят с эшафота его самой знаменитой башни, чтобы продолжить свою войну.

Когда Иван Павлович закончил свой рассказ, в палате повисла напряжённая тишина. Казалось, даже стук собственного сердца Иван Павлович слышал отчётливо. Он откинулся на подушку, чувствуя невероятную усталость, будто с него сняли тяжёлый, невидимый панцирь, который он нёс все эти дни.

Первой пришла в себя Анюта. Она не закричала и не бросилась его обнимать — болела нога после столкновения с автомобилем. Лишь радостно выдохнула:

— Живы!

Иван Павлович слабо улыбнулся.

— Как видите. И вернулся в Зарное. Да не один. Со мной моя супруга, Анна. Нас на две недели отправили в санаторий — в бывший трактир «Гранд-Отель».

— Отдохнуть и подлечиться?

— Это тоже, но… На самом деле… для другой работы.

Все понимающе кивнули.

— А газеты? — не выдержал Василий, его взгляд жадно ловил каждое слово доктора. — Ваша… гибель? Ведь написано же было.

— Дезинформация, — ответил Иван Павлович прямо, глядя в глаза юноше. — Специально так сделали. У Потапова могли остаться сообщники. Пусть те, кто его послал, пусть думают, что проблема решена. Легенда о гибели дает нам время. Возможность скрыться, вернуться и работать, не оглядываясь. До поры.

Тут уже не выдержал Юра Ростовцев. Он вскочил с табурета, прислонившегося к стене, и его обычно сдержанное лицо озарила такая искренняя, почти детская радость, что в палате стало словно светлее.

— Да вы… вы просто герой, Иван Павлович! Настоящий! С башни… и жив! И еще объявление! Как в детективных книгах!

Иван Павлович улыбнулся.

Аглая Фёдоровна, до сих пор стоявшая молча у изголовья со скрещёнными на груди руками, наконец расслабила плечи. Суровые морщинки вокруг глаз разгладились, и она покачала головой, но уже с лёгкой, тёплой улыбкой:

— Герой-герой… Эх, Иван Павлович, вечно вы куда-то…

— Аглая, не ругайся!

— Да я ведь не со зла. Жалко просто вас. Ну слава Богу. Живой. Здравый. Анну приводите ко мне на чай, слышите?

— Обязательно, — улыбнулся Иван Павлович. — Но сначала — дело.

— Вот вечно вы так, Иван Павлович! — опять вздохнула Аглая. — Все время дело у вас на первом месте! И как Анна Львовна не ругается на вас?

— Ругается! — улыбнулся земский доктор. — Но что толку? Меня уже не переделаешь!

На следующий день жизнь Иван Павлович решил прогуляться — сидеть дома надоело, да и размять необходимо — падение не далось даром и левая нога все же повредилась.

Иван Павлович, переодетый в простую гражданскую одежду, взяв костыль и натянув козырек кепки пониже, чтобы никто не признал его, двинул по дороге, на главную улицу стараясь не заходить.

Рассказанная история Ани напрягала. Опять какие-то мутные личности, опять воровство, опять пожар… Неспокойно в Зарном. Впрочем, было ли когда-нибудь иначе? Небольшая деревенька, а сколько всего произошло!

«Минерву» — тот самый роскошный и помятый автомобиль — и изрядно потрёпанный «Дукс» Никодима передали в ремонт. Оба железных коня ждали своей участи в больничном сарае, служившем импровизированным гаражом: один — молчаливый свидетель столичных тайн, другой — боевой товарищ недавней погони.

По пути не сдержался, зашел в больницу к Аглае — были кое-какие профессиональные вопросы.

— Ноги-то слушаются? Прихрамываете. Это хорошо, что решили размяться — полезно для мышц, — сказала Аглая, встретив его на пороге.

Поставили чай, накрыли нехитрый стол.

— Жаловаться не буду, но каждое утро напоминают, — усмехнулся Иван Павлович, с лёгким стоном устраиваясь в кресле.

— Так может мазь…

— Аглая. Не надо никакой мази, — успокоил ее доктор. — Все будет нормально. Просто сильный ушиб. Ничего страшного.

Аглая немного успокоилась, покивала головой. Потом спросила:

— А что с ребятней этой?

«Красные скауты» конечно же все рассказали еще вчера — поделиться новостями хотелось сильно. Тем более такие дела творятся!

— Завтра должен приехать Гробовский из областного управления. Ему и поручат довести до конца дело с этими бандитами. Тот самый мордастый и его шайка. У них, я думаю, кроме лавок, ещё немало грехов на совести.

При упоминании Гробовского Аглая невольно улыбнулась, тепло, добро.

— Как у вас то дела? — спросил Иван Павлович, увидев эту улыбку на ее лице.

— Всё хорошо, Иван Павлович. Спасибо, что спросили. Он… он весь в своих делах, — она вздохнула. — Комиссия по борьбе с бандитизмом, продразвёрстка, какие-то особые поручения из центра… Видимся редко. Иногда неделями лишь записки через курьера оставляем. Но… — на её губах вновь появилась лёгкая, почти незаметная улыбка, — … когда встречаемся, словно заново открываем друг друга.

— Это хорошо, — кивнул Иван Павлович. — А ребенок как? Не болеет?

— Тьфу-тьфу-тьфу! — постучала по столу Аглая. — Крепкий здоровьем. По ночам не беспокоит. Я… я даже начала вязать. Представляете?

Иван Павлович почувствовал, как на душе потеплело. Среди всех ужасов, интриг и смертей, такие вот моменты были тем самым якорем, который не давал сойти с ума.

— Это прекрасные новости, Аглая. Искренне рад за тебя. Если что-то будет нужно — любые консультации, любой врач… ты знаешь, где меня найти.

Она отставила фарфоровую чашку, посмотрела на доктора.

— Признаться, соскучилась по нашим беседам, Иван Павлович. Давно вас не видела. Вы теперь птица высокого полета.