— Ты, батенька, еще Общество чистых тарелок в совнаркомовском буфете возглавь! — шутил Владимир Ильич.
Сам же первым и посмеялся: — Эва, как хорошо сказанулось!
Так что на все мелкие дела внимания товарища Дзержинского никак не хватало. Да какого большого начальника на всех подчиненных хватит? Тем более, что людям-то надо доверять.
Приказ на этапирование подписал начальник иностранного отдела ВЧК Яков Блюмкин, человек еще молодой, но с амбициями. Непосредственным же исполнителем был некий Мелентий Лыков, недавно переведенный в Москву из Ярославской ЧК и трудившийся в должности младшего оперативного сотрудника. Для «старшего» не хватало образования.
Должность свою Мелентий исполнял рьяно, что называется, с огоньком, за что уже не раз удостаивался устной похвалы от начальства.
— А зачем ему Веретенников? — повел плечом Ковалев. — Он же должен это как-то обосновать?
— Так все по тому же делу, — Иванов потянулся за чайником. — Об убийстве гражданина Оболенского. Мелентий — дотошный, установил, что Оболенский связан с белогвардейской бандой… вот дело и у нас. Там еще, вроде как, случайная свидетельница нашлась, бабуля-Божий одуванчик. Ну, такая, косвенная, конечно. Видела, как какой-то мужик из подъезда выходил.
— Мы проверили, — доедая пирог, хитро улыбнулся Шлоссер. — Не было там никакой бабули! Выдумал ее Лыков, из пальца высосал. Вопрос — зачем? Благодарность получить или Веретенникова в Москву вывезти. А там и устроить побег… Но, мы еще последим за Мелентием, понаблюдаем.
Подлив еще чайку, Валдис искоса глянул на доктора:
— Иван Палыч! Там ведь у Потапова еще и корыстный интерес имелся. Ну, икона-то…
— А, Николай Угодник! Пограничники предупреждены, описания разосланы, — доктор потер переносицу и улыбнулся. — Так что его разрешительное письмо ныне — филькина грамота! Но, он-то об этом не знает…
— Может и догадаться! — угрюмо бросил Иванов. — Та еще сволочь! Хитрый.
Иван Павлович тоже потянулся к чайнику, как вдруг зазвонил стоявший на столе телефон.
Доктор снял трубку:
— Петров у аппарата… Откуда-откуда? Что-о? Уже изолировали… Молодцы! Тот час же выезжаю.
Положив трубку, Иван Палыч окинул друзей быстрым тревожным взглядом и хмыкнул:
— Тюремный врач звонил. Из Бутырки… Там сразу трое… Судя по симптомам — «испанка».
— Началось! — положив недоеденный пирог, обреченно вздохнул Иванов.
* * *
Чекисты ушли первыми. Иван Павлович быстро собрал саквояж.
— Иван Палыч, я с тобой! — поспешно заявил Ковалев. — Там без помощника не справитесь.
Доктор махнул рукой:
— Едем!
Водитель Кузьма, кудрявый жизнерадостный парень, уже дожидался возле машины.
— Куда едем, Иван Палыч?
— В тюрьму!
— К-куда? — опешил шофер.
— В Бутырку, говорю поезжай! Дорогу-то знаешь?
— Обижаете!
Впереди вдруг замаячил синий тюремный автобус, с решетками на окнах. Водитель пытался его обогнать, да все никак не выходило — то мешали встречные машины, то ограничение скорости, да и сам-то автозак совершал какие-то непонятные маневры, мотаясь вправо-влево.
Иван Павлович с Ковалевым сидели в пассажирском салоне, но хорошо слышали, как ругался шофер:
— Вот же черт! Да кто тебя ездить учил?
Наконец, обогнали и вальяжная «Минерва», прокатив по Бутырскому валу, повернула на Новослободскую. Вскоре показался и корпус бывшей пересыльной тюрьмы — нынче следственного изолятора. Выложенный из красного кирпича, с четырьмя круглыми башнями, он больше походи на замок какого-нибудь средневекового барона или графа.
У входа в административный корпус дожидалась седоков парочка извозчиков-«лихачей», а вот…
— Черт бы тебя! — снова выругался водитель.
Обогнав и порезав наркомздравовское авто, тюремный автобусик ткнулся носом в кусты напротив служебного входа и замер. Из кабины неспешно выбрались конвоиры, двое милиционеров с винтовками.
Один из конвоиров распахнул задние двери:
— А ну выходь! Руки за спину! Лицом к машине!
— Начальник! Да куда мы денемся-то? — выбравшись из машины, обернулсямосластый тип лет сорока, круглолицый, щетинистый, с цепким неприятным взглядом.
— Поговори у меня! — прикрикнул милиционер. — Стоять молча!
Пожав плечами, мосластый послушно повернулся к автобусу. Из которого как раз вылез второй… Худой, осунувшийся, в старой потертой шинель образца еще царской армии…
Вылезая, он обернулся, сверкнув глазами — быстрыми, умными, с некой хитринкой.
Веретенников! — узнал Иван Павлович. Видать, привезли с допроса…
Похоже, в автозаке, кроме этих двоих, больше никого не было. Милиционер захлопнул заднюю дверь…
И в этот момент раздались выстрелы!
— Ложись Иван Палыч! — падая в траву, выкрикнул Ковалев.
Доктор проворно спрятался за машиной, выглянул…
Стреляли двое мордатых парней, прямо из коляски извозчика! Подъехав ближе, палили почти в упор из наганов. На козлах сидел такой же мордоворот.
Однако, милиционеры оказались не лыком шиты! Живенько залегли да принялись стрелять в ответ. Винтовка, это вам не револьверчик! Один из бандитов охнул, и схватившись за грудь, рухнул в коляску. Виля такое дело, кучер хлестнул лошадей… Миг, и коляска скрылась за углом.
На помощь милиции уже бежала тюремная смена.
Мосластый сидел на корточках и со стоном держался за бок.
— Доктора! Доктора! — опустив винтовку, громко закричал милиционер.
Иван Павлович тот час же бросился на зов:
— Ну, я доктор! Сейчас этого осмотрим…
— Этого-то — да… А второго?
— Второго? — растерянно переспросил доктор.
Веретенников лежал, нелепо раскинув руки, изо рта его вытекала кровь, широко распахнутые глаза недвижно смотрели в небо. Ясно было — никакая помощь ему уже не нужна.
Глава 18
Веретенникова отвезли в морг. Мосластого Иван Павлович осмотрел здесь же, в тюремной больнице, точнее сказать — в санчасти, которой заведовал старый седенький фельдшер, чем-то похожий на доктора Айболита. Доктор по опыту знал, что такие вот фельдшера частенько понимали в лечебном деле куда больше иных молодых врачей.
Тюремный медик, звали его Михаил Федорович Резников, держался с достоинством, без лишней суеты и подобострастия, кое, случается, вдруг нападает на многих при виде высокого начальства. У Резникова же было аж два начальства — тюремное и медицинское — может быть, именно потому фельдшер относился ко всему с истинно философским спокойствием.
— Терпим, терпим, гражданин Ермолайкин, — помогая доктору, успокаивал раненого Резников. — Не такая уж и страшная у вас рана. Повезло!
— Терпим, х-хо! Что я, терпила, чтоб терпеть?
Мосластый угрюмо хмыкнул и, верно, собирался зло сплюнуть на пол, да постеснялся, покосившись на фельдшера.
— Ну, вот и все, — забинтовав рану, усмехнулся Иван Павлович. — Пуля навылет прошла. Хорошо — с близкого расстояния стреляли.
— Я этим стрелкам безруким кое-что оторву! — Ермолайкин угрожающе почесал щетину. Все плечи и руки его, а так же грудь, в тех местах, где не росли волосы, были покрыты татуировками разной степени художественности и стиля. Три звезды, дева Мария с младенцем, плывущая к горизонту лодка…
Насколько помнил Иван Палыч из давних дружеских бесед с Гробовским, дева Мария с младенцем накалывали те, кто скитался по тюрьмам с юных лет. Звезды означали отказ сотрудничать с тюремным персоналом, а лодка с головой выдавала склонность к побегам.
К побегам, да…
— Ну, что, Михаил Федорович… — вымыв под рукомойником руки, доктор повернулся к фельшеру. — Думаю, стоит его в тюремной больничке подержать. Под вашим пристальным наблюдением. Перевязка раз в день, витамины…
— Витамины? — обрадовано улыбнулся раненый.
Улыбка у него, впрочем, была какая-то нехорошая, кривая, словно бы с подвохом.
— Витамины — это лафа! Яблочки давать будете? Или эти, как их… апельсины?
