Нынче батюшка был одет в партикулярное платье — коричневые брюки, светло-голубую сорочку и в серый модный пиджак с большими накладными карманами.
— Здесь я, здесь, — здороваясь, заулыбался Гробовский. — А дело и после чая можно обсудить. Эвон, сядем и забора на лавочку…
— Да можно и тут, — отец Николай осторожно взял чашку левой рукою — правая не всегда слушалась, повредил на фронте. — Не такое уж и важное дело. В дом ко мне вечерком вчера забрались, иконы покрали.
— Иконы! — оставив на стол тарелку с баранками, ахнула Анна Львовна. — А говорите — неважное!
— Да иконы-то… — батюшка махнул рукой. — С Казанской список, с Владимирской, Одигитрии Тихвинской… Письма свежего, материальной ценности не представляют. Вот духовная — да-а! А все ценные иконы я еще год назад сдал, от греха. Еще этого уговаривал, прости Господи, дуралея старого — деда Ефима! Так он — ни в какую.
— Так-ак! — насторожился чекист. — Сколько помниться, был у него Николай Чудотворец, да еще в серебряном окладе.
Отец Николай тряхнул шевелюрой:
— Тут не только в окладе дело. Икона-то — семнадцатого века. И автор — сам Симон Ушаков! Официальный иконописец Оружейной палаты Московского кремля.
— Симон Ушаков — реформатор отечественной иконописи, — присев, пояснила Аннушка. — Русский Рембрандт и Хальс! Объемные лица, светотень… Путь к светской живописи.
— Совершеннейше верно! Именно этим и ценен, — закивал гость. — За границей за Ушакова большие деньги дают. А вот мои иконки кому понадобились — ума не приложу? Однако — обидно. Следствие вести на надо! Просто пришел сообщить.
— Отче! — чекист вскинул голову. — А, кроме икон ничего больше не пропало?
— Да так… ерунда всякая… — отмахнулся отец Николай. — Фотографии… даже фотопластинки… ну, негативы… Да, верно, я их сам куда-нибудь задевал… или супруга…
— А что за фотографии? — Гробовский настырно прищурился и потеребил усы.
— Да всякие… Можно ко мне зайти да посмотреть…
* * *
Отец Николай с молодой матушкой и двумя маленьким детьми жил недалеко, за обгоревшей сгоревшей церковью, кою власти недавно отремонтировали и отдали под клуб. Так что церковь в Зарном оставалась одна — старая, маленькая, у погоста. Хорошо еще, в антирелигиозном угаре не закрыли и ту. Впрочем, вроде, одумались — социальный мир оказался важнее.
Анна Львовна прилегла отдохнуть, а Гробовский и доктор отправились в гости. Шли не спеша, разговаривали, батюшка все рассказывал про Симона Ушакова и его манеру письма…
Сзади вдруг послышался велосипедный звонок и крики!
Путники разом обернулись, увидав телеграфиста Викентия, крутившего педали старенького велосипеда.
— Уф! — притормозив, телеграфист снял форменную фуражку и вытер со лба пот. — Кричу вам, кричу… Алексей Николаевич — телеграмма вам! Срочная.
— Срочная? Ну, давайте…
Чекист протянул руку и, гляну текст, чертыхнулся:
— Ну, так ведь и знал!
— Случилось что? — скосил глаза Иван Павлович.
— Случилось… Спасибо, Викентий Андреевич!
— Да не за что… Батюшка! Я тут к вам одно дело имею…
Телеграфист отозвал священника в строну…
— Случилось, — со вздохом повторил Гробовский. — Терентия Коромыслова у железнодорожного переезда нашли. Мертвого. Думаю — сбросили с поезда. Так же, как монтера. Причем, давненько уже. Хорошо, мы ориентировку разослали — опознали быстро. Так что вечером поеду разбираться!
— Вечером?
— Ну, тут-то все-таки надо дело доделать.
Дом священника, небольшой, но уютный, был вполне по-городскому обшит досками и выкрашен в радостный ярко-голубой цвет. Перед домом, в палисаднике, виднелись цветочные клумбы, что тоже было нехарактерно для деревень.
Выскочившая навстречу гостям матушка — рыженькая, с веснушками и большими, синими, как васильки, глазами — предложила чаю.
От чая вежливо отказались — только что пили…
— Спасибо, Ефросинья Петровна.
Где-то в доме вдруг заплакал младенец…
— Ой! — спохватилась матушка. — Побегу кормить.
— Вот-вот, сюда… — войдя в дом, отец Николай указал рукой на небольшую каморку слева от входа. — Тут у меня и фотолаборатория, и кабинет… Вот, смотрите…
Сняв с полки большую коробку, священник поставил ее на стол:
— Вот для газеты фотографии… С берлинского экспресса репортаж. Штук десять пропало — точно! Главное, бумага-то хорошая, немецкая…
— А какого размера фоточки? — живо поинтересовался доктор.
— Тринадцать на восемнадцать… Ну, как и фотопластины. В газете просили, чтоб побольше…
Перебирая оставшиеся фотографии, Гробовский вдруг напрягся, словно почуявший добычу охотничий пес:
— А на негативы можно взглянуть?
— Да пожалуйста! У меня все коробки подписаны. Вот — «Берлинский экспресс»…
Отец Николай вытащил коробку…
— Господи! Да тут и нет ничего.
Какой-то тип на газетной фотографии, сидя вагоне-ресторане, прикрыл лицо газетой «Пти-Паризьен» — припомнил Иван Павлович.
Специально… или просто так вышло? Теперь вот, похоже, что не просто так!
— Выходит, и фотопластинки украли? — Гробовский потеребил усы. — Проверьте, отче, все или только некоторые?
— Ага…
Священник быстро проверил коробки: исчезли только негативы со съемок берлинского экспресса!
— Неужели, совсем-таки ничего не осталось? — напряженно уточнил чекист.
— Увы!
Отец Николай развел руками… и вдруг молодецки тряхнул бородой:
— А ведь кое-что, наверное, и есть! Сейчас… сейчас я вам покажу… увидите… Вот!
Нагнувшись батюшка вытащил из ящика стола… довольно компактную для того времени, но весьма увесистую на вид фотокамеру с мощным, укрепленным на раскладывающейся гармошке, объективом.
— Видали такое чудо?
— Малоформатная камера, — улыбнулся доктор.
— Совершенно верно, дорогой Иван Павлович, — отец Николай горделиво приосанился. — Кинопленочный фотографический аппарат марки «Симплекс». Американский! Легонький — всего три с половиной кило вместе с кофром. В городе, на базаре, выменял на десять фунтов масла! Представляете? Снимает на тридцати пяти миллиметровую кинопленку. Пленку я в Москве заказал! Влезает кусок на восемь кадров! Восемь! У меня как-то подобная камера уже была, но… Госпожи… Где же пленка-то? Ведь я и на нее тоже снимал. Ну, в экспрессе…
— Неужели, и ее украли? — изумился Иван Павлович.
Гробовский хмыкнул:
— А я почему-то не удивлен.
— Ах ты ж, Боже мой! Вспомнил! — священник вдруг стукнул себя по лбу. — Она ж в школе у меня. Я ж там… фотографический кружок…с отроками… Идемте! Идемте же…
Под фотолабораторию в школе отвели роскошный чулан, куда влезло два больших конторских стола, фонари с красными и зелеными фильтрами, ванночки и прочие причиндалы, среди которых высился…
— Этот вот — проекционный фотографический увеличитель! — с гордостью пояснил отец Николай. — Иначе говоря — приспособление для электрической фотопечати. Я его несколько усовершенствовал — разместил вертикально. Что гораздо удобнее, не находите? Тут, видите, объектив… А в этой вот колбе — электролампа на сорок свечей…
— Отец Никола-ай, — улыбнулся Гробовский. — Пленка-то где?
— Пленка? А-а! Да вот же она — прямо в аппарате. Забыл, видно, вытащить… Кстати, мы можем прямо сейчас с нее и отпечатать! Бумага и реактивы есть.
— А вот это было бы не худо! — Иван Палыч потер руки.
Батюшка хохотну в бороду:
— Тогда располагайтесь, товарищи миряне! Прошу… немного помочь.
Плотно закрыли дверь. Разлили по ванночкам реактивы. Приготовили фотобумагу, включили красный фонарь. Опустили на окно штору…
Узкий световой луч вырвался из объектива увеличителя.
— Все подряд печать? — шепотом осведомился отец Николай.
Алексей Николаевич кивнул:
— Печатайте, отче. Да.
— Раз, два… десять… — отсчитал время священник.
Упал в ванночку листок…
Проявился интерьер вагона… стол… люди…
— Вот этот вот, справа. С газетой! Как раз видно лицо…
