— Массаж сердца! Да, вот так! — бросил ей Иван Павлович.

Казалось, прошла вечность. На самом деле — минуты. И вдруг тело Зарудного вздрогнуло. Раздался хриплый, свистящий, невероятно долгожданный вдох. Потом — мучительный, надрывный кашель. Его веки затрепетали.

— Дыши, — сквозь зубу прошипел Иван Павлович, продолжая ритмично давить на грудину, помогая сердцу гнать кровь. — Дыши, чёрт тебя дери, дыши!

Глаза Зарудного открылись. Они были мутными, полными животного ужаса и непонимания. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Цианоз медленно отступал от его лица, сменяясь смертельной бледностью.

— Аглая, строфантин, подкожно, сейчас же! — Иван Павлович наконец прекратил массаж, проверяя пульс. Он был слабым, сбившимся, но это был пульс. Жизнь, едва теплящаяся, возвращалась.

Когда Аглая сделала укол, а они с доктором уложили Зарудного, подложив подушки, чтобы облегчить дыхание, в палату уже сбегались перепуганные больные из тех, кто мог ходить.

— Ничего, — хрипло сказал Иван Павлович, глядя на Аглаю. — Грабитель. Пытался украсть вещи больного. Я спугнул, он выпрыгнул в окно. Все по кроватям.

Когда суета улеглась, Иван Павлович опустился на табурет у койки. Руки тряслись. Теперь тряслось всё. Зарудный смотрел на него. В его мутных глазах, помимо ужаса, появилось что-то новое. Не благодарность. Нечто более страшное — полное, безоговорочное понимание своей зависимости. Он был мёртв. Дважды за сутки. И оба раза этот человек возвращал его с того света.

— Он… пришел… — прохрипел Зарудный, едва шевеля распухшими губами.

— Пришел. Ушёл, — коротко отрезал Иван Павлович. — Но он теперь знает, где вы.

«Красникову бы надо сообщить. И Гробовскому», — подумал Иван Павлович.

Хотел спокойно отдохнуть в родном Зарном, а тут такие дела творятся! Что ни день, то суета. Да еще какая! Со стрельбой тебе, да с погонями!

Да, обязательно сообщить Гробовскому. Это логичный, единственно правильный ход с точки зрения закона и самосохранения. Человек пытался совершить убийство в государственном учреждении. Его нужно ловить. ЧК для того и существует. Но мысль тут же упиралась в новые вопросы, острые, как осколки того самого окна.

«Что я скажу? Что неизвестный мужчина душил пациента подушкой? А кто этот пациент? Начальник Наркомпути. Спросят — зачем? Придётся рассказать про марки. Про Оболенского. Зарудный соучастник получается… Арестуют, и выздороветь не дадут толком».

Но даже не это сейчас пугало.

«Лаврентий убил Оболенского. Зарудный — соучастник аферы и свидетель этого убийства. Его арестуют как мошенника и, возможно, соучастника убийства. Его расстреляют».

Он посмотрел на бледного, дышащего с хрипом Зарудного. Этот человек был преступником. Скорее заложником обстоятельств. А еще он был его пациентом. Дважды спасённым. Врачебный долг говорил: защитить. Голос рассудка твердил: сдать властям, отстраниться, пока не поздно.

«Лаврентий теперь знает и меня. Он видел моё лицо. Он знает, где я живу. Он не оставит свидетеля». Это тоже нужно учесть.

Иван Павлович встал, подошёл к разбитому окну. Стекло хрустело под сапогами. Холодный воздух обдувал лицо. Под окном не было видно ни крови, ни явных следов. «Профессионал».

Да, в таком деликатно деле поможет только Гробовский.

Гробовский сидел напротив Ивана Павловича в тесной ординаторской. Пили чай.

— Ну что, Иван, держи. Ответ пришел. По твоему запросу насчёт гражданина Оболенского, Сергея Владимировича, бывшего дворянина, коллекционера.

Иван Павлович взял листок. Прочитал скупые строчки.

«За указанный период труп гр-на Оболенского С. В. в приемные морги не поступал, заявлений о безвестном отсутствии не зарегистрировано.»

Он перечитал дважды, будто надеясь найти между строк нечитаемое. Потом поднял глаза на Гробовского.

— Ничего?

— Ни шиша, — подтвердил тот, закуривая. — Ни тебе тела, ни заявления от родни, соседей, никто его в пропавших не числит. Тишина. Как в воду канул твой коллекционер. Если, конечно, он вообще существовал.

— Странно…

— Вот именно, что странно. Дом есть, а тела нет, — Гробовский выдохнул дым колечком. — Значит, варианта два. Либо твой больной, этот… Зарудный, да?.. Либо он сочинил всю историю от первого до последнего слова. Фантазии богатые у человека на высоком посту. Нервы, понимаешь, сдали. Сердце шалит, мозг тоже мог поплыть. Галлюцинации, бред преследования — оно часто так бывает.

Иван Павлович покачал головой, отодвигая бланк.

— Нет, Алексей Николаевич. Не поплыл. Я наблюдал за ним. Да, он в стрессе, на грани, испуган до полусмерти. Но речь связная, память детальная, последовательность событий не нарушена. Он называет даты, имена, детали интерьера, диалоги. Бред так не строится. Он слишком… логичен для вымысла.

— Тогда загадка, — Гробовский прищурился. — Если он не выдумал, значит, убийство было. А если убийство было — где результат? Куда дели труп? Неужели Лаврентий, этот его однокашник, один, без связей, смог так чисто замести следы? В городе-то? Это пахнет уже не любительским мошенничеством, а работой системы. Той самой, — он многозначительно постучал пальцем по фуражке с синим околышем, лежавшей на столе.

— Той самой, — мрачно согласился Иван Павлович. — Но зачем? Заметь, убить Оболенского в ходе ограбления — одно. Сделать так, будто его никогда не было — совсем другое. Это требует ресурсов. И цели.

Они помолчали, каждый обдумывал эту зияющую пустоту в месте, где должно было лежать тело.

— А может, — осторожно начал Гробовский, — он всё-таки не убил его? Оглушил, ограбил, а старикашка потом очнулся, да тихо скончался где-нибудь в углу? Или, испугавшись, сбежал из города? Такое могло быть.

— Зарудный уверен, что видел смерть. И потом — Лаврентий явно не из тех, кто оставляет свидетелей в полусознательном состоянии. Он бы добил. Если уж пошёл на такое.

— Тогда возвращаемся к началу. Где тело? — Гробовский развёл руками. — Его нет в официальной картине. Значит, оно либо где-то очень хорошо спрятано (в лесу, в фундаменте, в печи), либо…

— Либо его «официально» нет, но оно есть где-то ещё, — закончил мысль Иван Павлович. — В неофициальном морге. В подвале какого-нибудь учреждения, которое не отчитывается перед горздравом. Куда свозят «неудобные» трупы.

Взгляды их встретились. Оба понимали, о чём речь. Война породила не только фронты, но и свои, тёмные закоулки, где люди исчезали без документов и следов.

— Это уже совсем другая история, Ваня, — тихо сказал Гробовский. — Если за твоим больным охотится не просто жулик, а крыша из этих самых тёмных закоулков… то тебе тут, в этой больнице, с одним маузером, не отсидеться. И мне, — он кивнул на себя, — со всеми моими бумажками, тоже.

— Что предлагаешь?

— Пока — ничего. Сидим, пьем чай и думаем. Твой больной — единственная зацепка. Нужно выжать из него всё. Не про марки — про связи Лаврентия. С кем он мог работать? Кто мог помочь убрать тело? Что они с Оболенского взяли, кроме денег? Может, не только деньги? Документы, может? Поддельные бланки со старой печатью? Коллекционер-то бывший чиновник, у него могло быть что угодно. Допросить можем еще раз Зарудного?

— Пока нет — плохое состояние, можем ухудшить.

— Жаль. Тогда будем ждать.

Иван Павлович кивнул. Загадка исчезнувшего тела висела в воздухе тяжёлым, неразрешимым грузом. Но она же была ключом. Если найти ответ на вопрос «где тело?», можно было понять масштаб и цели игры. А пока эта загадка делала историю Зарудного не бредом сумасшедшего, а страшной, вполне реальной ловушкой, в которой оказались они все.

Гробовский ушёл. Иван Павлович остался один в ординаторской, и тишина после ухода его друга показалась особенно гнетущей.

Он уже собирался зайти к Зарудному, чтобы вновь попытаться вытянуть из него хоть какую-то ясность, когда в дверь влетела перепуганная Аглая.