Т.М.Глушкова показала беспочвенность мечтаний современных российских монархистов, которые примитивно представляли себе восстановление монархии как чисто политический акт. В действительности монархия — понятие духовно-мистическое. Монархия немыслима без понимания царя как помазанника Божия (что невозможно в условиях быстрой утраты веры в Бога во всем мире, отчасти объективно обусловленной). Она писала: «...очень многие популярные в нынешней патриотике идеи рассыплются в прах — доведи их до логического конца или хоть до ближайшего следствия... А пристало б давно оценить, к чему на деле приводит маниакальный и архаический антисоветизм. Что совсем он не служит и монархизму, как мерещится православствующим нашим «цари-стам». Она вскрыла и более глубокие, гносеологические, мировоззренческие корни этого недомыслия, в частности, представление о рукотворности истории.

В статьях Глушковой показан «утопизм православно-монархиствующих или монархо-православствующих наших патриотов», «довольно типичной патриотической грезы: густой колокольный звон и «свеча покаяния» как знаки «истинно православного чувства» — над биржей труда и финансовой биржей в заново капитализирующейся России».

Признавая плодотворную роль религии во все трудные времена, Глушкова все же считала, что патриотическое сознание может быть шире собственно национального, оно «не исчерпывается сегодня ни приверженностью к православию, ни преданностью, например, мусульманству, ни принадлежностью к атеистическому вероисповеданию. Во всяком случае, всеобъемлющей и единственной основой патриотического сплочения православие нынче выступить не может... (выделено мной. — М.А.). В столь многонациональной стране, как исторически веротерпимая Россия, патриотическое движение не может, не должно ограничить себя православным догматом. Точно так же не может оно отталкивать от себя и неверующих. Тех же коммунистов, к примеру... Потому-то чрезмерный, то есть порою общественно бестактный православный пропагандизм, которым увлекаются многие наши патриоты, вряд ли служит действительно широкому сплочению патриотических сил страны». А «духовная агрессивность» наших «православствующих», демонстрация на светской арене интимной своей «праведной», богобоязненной души «придают современному нашему православию, вместо возможностей и впрямь щирокого, глубинного общественного влияния, признак... сектантства».

Глушкова высмеяла «романтических капитализато-ров» России или современных «столыпинцев», которые считают себя монархистами, тогда как развитие идей и курса Столыпина неизбежно вело к ликвидации монархии, и сам Столыпин стал бы противником монархии, проживи он дольше. Она развенчала «утопию русского национального капитализма», сторонники которой, ампутировав семь десятилетий, пытаются косметически сшить полотно истории, уповая начать «сызнова» катиться вперед из той точки «А» (с 1916 года), что давно уже скрылась за историческим горизонтом.

Как известно, для многих русских патриотов «властителями дум» остаются эмигранты вроде Ивана Ильина или Ивана Солоневича. Глушкова видела «неслучайность выдвижения на роль главных учителей» этих деятелей, «какое-то неуловимое координирование наших философских, историко-политологических интересов», так что подчеркиваются те тенденции в русской мысли и выдвигаются на первый план те авторы прошлого, которые «несут отпечаток западного либерализма и вообще буржуазности». Она критиковала «литературно красивые, но на практике грубо преломляющиеся положения Ивана Ильина. Вообще ее возмущало то, что «усиленно создавалось впечатление, будто истинно русская мысль обреталась отнюдь не в России — в эмиграции (разных «волн»), так что мы стали некой провинцией русского зарубежья». На деле же «Россия — вот метрополия действительно русской мысли... Нам надо бы «вооружаться» не заблуждениями наших предшественников, а сильными сторонами их мысли...»

Именно в отрицании советского периода нашей истории «верующими» антисоветчиками Глушкова увидела проявление безрелигиозности: «Те, кто допускает бессмысленность хоть единого исторического дня, прожитого Россией, бессмысленность или один лишь «черный смысл» в нем, — это люди безрелигиозные... Это допущение того, что Бог не участвует в жизни мира. Что «Бог умер». Что Он уступил, пусть на время, как скажут более осторожные, Свое место — Своему антиподу... Сознание религиозное — такого не допускает. И видит работу гармонии даже под нахлестом чернейших сил... Религиозность — это исповеданье осмысленности, а не «черных дыр», «зияющей пустоты», пусть даже скорбно (или гневно) воспринимаемых... Те же, кто видит в русском прошлом XX века просто «коммунистического монстра, не способны постичь религиозный (не механический) феномен пути... Русский народ обладает — доказал это в нашем столетье — таинственным даром именно преодоления чужеродного духу его зла».

Татьяна Михайловна отвергала утверждения о безре-лигиозности нашего народа в советский период, «ибо ни закрытыми, ни открытыми церквами она не измеряется. Совестливость же нашего народа, коль она есть, — проявление его безотчетной религиозности». Она свидетельствовала даже о духовном аристократизме людей советской породы, столь ненавидимой западными «цивилизаторами».

Не раз Глушкову спрашивали, а возможно ли на путях православного сознания примирение с советами, с «безбожным режимом», как и теперь говорит церковь? Она отвечала: «Возможно. И, кажется, именно в этом — труднейшем, медленном, постепенном, а вдруг и скачкообразном — взаимопримирении «режима» социализма и традиционной религии и мог состояться русский путь. Над пресеченьем которого и сознательно, и бессознательно работали самые разнообразные силы...»

Глушкову возмущала проповедь «идеологии выживания», которая на деле есть «идеология взаимоистребле-ния», место которой — лишь в мире капиталистического хищничества. Без победы над колониальным сознанием, навязываемым нашему народу, в том числе и через «патриотическую прессу», не может быть возрождения России.

Я потому (к сожалению, не так подробно, как следовало бы) рассказываю о критической стороне выступлений Глушковой, что, увы, ее замечания остаются злободневными и сегодня, после смерти этого выдающегося мыслителя, и, кажется, больше некому о них напомнить.

Однако Глушкова не ограничивалась только критикой детских и застарелых «болезней» русского патриотизма, но и вырабатывала исходные принципы, которые должны были лечь в основу патриотизма здорового. По ее убеждению, «конструктивная русская мысль (а действительно русская мысль всегда конструктивна, потому что духовна) заключается не в плотоядном, снобистском или меланхолическом смаковании ложного разрыва времен, который произошел будто бы в октябре 1917 года, а в утверждении сложного, но непрерывного развития русского духа, «русской идеи» здесь, в России XX века. В извлечении всех положительных уроков из нашего трагического, но, похоже, оптимистически-траги-ческого пути. Это будет осмысление сверхистории — осмысление русской судьбы... Бережное отношение к каждому дню, прожитому великим русским народом, — это первый этап строительства современной русской идеологии». Необходимо «перенести акцент с деятельности политической — и, стало быть, с борьбы за «штабное» (и уличное) лидерство — на труд идеологический. А главным условием успеха в этом деле служит любовь к Родине.

У концепции Глушковой было одно уязвимое место — недостаточно четкое разделение идей советского строя и коммунизма. Правда, и многие другие патриоты утверждали, что Россия при Сталине «переварила» марксизм, и Глушкова говорила, что «со второй половины 30-х годов большевизм, по мере вытеснения троцкизма, да и вынуждаемый реальной международной обстановкой, обратился к традиционным ценностям русского патриотизма». Но все же она, возможно, чтобы заострить постановку вопроса, писала, что в современном мире есть только две идеологии — буржуазная и коммунистическая.