Георгий боковым зрением уловил, как присутствующие за столом убеленные сединами адмиралы — элита императорского флота — синхронно, словно по невидимой команде, и очень осторожно отодвинули свои тяжелые резные стулья чуть дальше от края стола. Для Георгия, знавшего дворцовые байки, это был верный, безошибочный знак: крейсер «Александр Невский» уже вышел в свое вечное плавание.

Дядя Алексей, сделав глубокий глоток коньяка, с упоением начал свой коронный, отшлифованный годами рассказ о трагическом крушении парусно-винтового фрегата «Александр Невский» у суровых берегов Дании в далеком 1868 году. Георгий, сохраняя на лице вежливую маску внимания, слушал, как в десятый раз (судя по стеклянным, откровенно скучающим, но почтительным лицам адмиральской свиты) разворачивается эпическая драма среди подводных скал Скагена.

Дядя, активно жестикулируя, живописал рев бури, страшный треск ломающихся мачт, соленую пену, заливающую палубу, и невероятное мужество экипажа, спасавшего своего Августейшего командира. При этом он совершенно искренне, по-детски игнорировал тот упрямый факт, что с тех пор минуло больше тридцати лет, и мировой флот изменился до абсолютной неузнаваемости, шагнув в эру брони и электричества.

Наконец наступил давно ожидаемый всеми кульминационный момент. Алексей Александрович театрально набрал в могучие легкие воздуха, его красивое, ухоженное лицо напряглось, наливаясь кровью, и он громовым, командным басом, от которого жалобно звякнул богемский хрусталь в буфетах, выкрикнул свою коронную фразу:

— И только тогда, друзья мои! Только в ту самую страшную секунду узнал этот суровый, бесстрашный командир смертоносные очертания скал Скагена!

Бам! Тяжелый, пухлый кулак генерал-адмирала со всего размаха, театрально обрушился на столешницу. Тарелки с недоеденным десертом испуганно подпрыгнули, звякнули вилки, а случайная капля темного коньяка выплеснулась из бокала и оросила безупречный, хрустящий крахмальный пластрон дяди. Адмиралы, словно китайские болванчики, дружно закивали седыми головами, выражая глубочайшее, неподдельное восхищение стратегической мудростью и героизмом рассказа.

— Поразительная, невероятно поучительная история, дорогой дядя, — совершенно спокойно, ровным голосом произнес Георгий, когда гулкое эхо удара затихло в углах столовой. — Однако позволю себе заметить: на тех самых скалах Скагена ваш великолепный фрегат погиб исключительно из-за полнейшего отсутствия на борту точных навигационных карт, современных средств пеленгации и связи. Я здесь сегодня именно для того, чтобы наши новые, стальные корабли на Тихом океане не повторяли бесславную судьбу деревянного «Александра Невского».

На красивом лице Алексея Александровича мгновенно, словно от зубной боли, появилась та самая мученическая, брезгливая гримаса, о которой Георгия подробно предупреждал Сандро в Крыму. Абсолютно любое упоминание современных технических преобразований, чертежей или скучных цифр действовало на сибарита-адмирала как кислая оскомина.

— Жорж, ну к чему все эти мудреные, утомительные сложности? — поморщился генерал-адмирал, отмахиваясь пухлой рукой с перстнем. — Какие-то турбины, радио, телеграфы, миноноски… Боже мой, какая скука! Наши славные предки блестяще побеждали турок и шведов под белыми парусами, победим и мы. Русский флот — это прежде всего неописуемая красота обводов, это безупречный строй на параде в Кронштадте, это блистательные дипломатические визиты наших кают-компаний в Ниццу и Тулон! А вы с Сандро всё хотите превратить наши прекрасные, белоснежные корабли в какие-то грязные, чадящие плавучие заводы с трубами, перепачканные углем. Это неэстетично!

— Я хочу, чтобы эти корабли возвращались на базу из реального боя, а не кормили рыб на дне пролива вместе со своими экипажами, дядя, — жестко, чеканя каждое слово, отрезал Георгий. Его ледяной тон резко контрастировал с теплой атмосферой застолья. — В Японии, прямо сейчас, на английских верфях строят броненосцы, которые благодаря новейшим дальномерам видят и поражают цель на дистанции в десять миль. А мы, под вашим чутким руководством, всё еще упрямо надеемся на матросский «глазомер», абордаж и старые, недальнобойные пушки. Это путь к катастрофе.

Алексей Александрович тяжело, с видимым страданием вздохнул, потянувшись серебряными щипчиками к изысканному блюду с черными трюфелями. — Ты слишком, невыносимо серьезен для своих лет, мой дорогой племянник. Это всё последствия твоей кавказской меланхолии и дурного влияния Сандро. Знаешь что? Поезжай-ка ты этой весной в Лондон. Посмотри сам, своими глазами на их хваленый прогресс. Англичане — нация торгашей, народ неимоверно скучный, абсолютно помешанный на механике и коммерции. Ты посмотришь на эти уродливые, дымящие гробы из стали, подышишь их угольным смогом и сам прекрасно поймешь, что наше теплое, живое, старое дерево куда милее русскому сердцу и глазу.

Георгий сидел молча, глядя на жующую физиономию дяди, и с кристальной ясностью понимал: перед ним сидит не просто ленивый человек, не просто вороватый сановник. Перед ним монолитная, непробиваемая никакими логическими доводами стена, возведенная из фуа-гра, французского шампанского, лени и абсолютной безнаказанности.

Для Алексея Александровича императорский флот был не щитом родины. Это была его личная, бездонная кормушка, гигантский источник средств, которые он не задумываясь тратил на покупку шато во Франции, на бриллиантовые колье для своих парижских кокоток и на карточные долги. И похоже, этот человек, упиваясь своим героическим прошлым, совершенно запамятовал тот факт, что его любимый «Александр Невский» был, по сути, последним крупным деревянным фрегатом русского флота, навсегда ушедшим в небытие.

А для Георгия, солдата, знающего будущее, флот был единственным, последним шансом спасти страну от национального позора Цусимы и последующего обрушения империи в революционный хаос.

— Возможно, мне и в самом деле стоит в скором времени посетить туманный Лондон, дорогой дядя, — очень тихо, но так, что адмиралы за столом перестали жевать, сказал Георгий, поднимаясь из-за стола. — И я очень, очень искренне надеюсь, что на нашем следующем семейном обеде мы будем обсуждать не романтические очертания датских скал тридцатилетней давности, а глубины фарватеров новых японских портов, которые нам предстоит блокировать.

Дядя Алексей лишь снисходительно, густо рассмеялся, добродушно подливая в свой бокал еще коньяка. Он был абсолютно, железобетонно уверен, что этот уютный, сытый мир вокруг него никогда не изменится, пока его французский повар исправно готовит лучшие трюфельные соусы в холодном Петербурге.

Выходя из душного дворца на свежий морозный воздух набережной Мойки, Георгий на секунду обернулся и посмотрел на ярко освещенные, сияющие хрусталем окна столовой.

«И только тогда узнал суровый командир очертания скал…» — насмешливым эхом отозвалось в его голове.

«Главное, чтобы вся эта неповоротливая Империя, вместе с моим братом, не узнала эти смертоносные очертания слишком поздно, когда днище уже будет распорото», — мрачно подумал Георгий, садясь в темный салон ожидающего его закрытого экипажа. Гатчина ждала.

Глава 23

Гатчинские путы и фарфоровые куклы

Гатчина, колоссальная загородная резиденция, встретила Георгия своей привычной, давящей на плечи строгостью. Массивные, облицованные пудостским камнем стены дворца-замка, казалось, вросли в землю, окруженные кольцом темных, вековых парков и свинцовых озер. Этот дворец был не просто местом отдыха; он казался нерушимым, вечным оплотом старой, консервативной власти.

Здесь абсолютно всё, от дубовых панелей до запаха мастики, было густо пропитано памятью об отце, императоре Александре III. Каждый длинный, полутемный коридор словно нашептывал о тех ушедших временах, когда Империя чувствовала себя незыблемой, как скала, когда ее боялась вся Европа, а царь мог позволить себе удить рыбу, пока послы ждут в приемной. А еще глубже, сквозь викторианский уют комнат Марии Федоровны, здесь явственно витал мрачный, мистический дух создателя этого замка — убитого заговорщиками императора Павла Первого. Гатчина была памятником. А Георгию нужны были не памятники, а арсеналы.