А элита… Элита сейчас спорит о балеринах, строит дворцы на Лазурном берегу и пишет философские трактаты, абсолютно не понимая, что под их ногами уже заложена и дымится бомба колоссальной социальной ненависти.

Георгий глубоко вдохнул. Он ждал привычной боли, ждал нового приступа разрывающего кашля, но вдруг понял странную вещь: воздух прошел в легкие, пусть со свистом, пусть с хрипом, но прошел. Словно перенос его сознания, его железной, первобытной воли к жизни каким-то непостижимым образом вмешался в физиологию этого измученного организма. То, что было смертельным приговором для изнеженного, опустившего руки аристократа, наткнулось на глухую стену ярости современного солдата. Кровь на платке была реальной, болезнь никуда не делась по мановению волшебной палочки, но паника, слабость и покорность судьбе исчезли.

Он медленно выдохнул через сжатые губы и, превозмогая ломоту в суставах, расправил узкие, сутулые плечи. Позвоночник хрустнул.

— Доктор, — не оборачиваясь, бросил Георгий своему отражению. — Как вас по батюшке? — Петр… Петр Михайлович, Ваше Высочество… — запинаясь, ответил лекарь, поднимаясь с колен и поправляя съехавшее пенсне. — Подойдите сюда, Петр Михайлович. И послушайте мои легкие.

Лейб-медик, все еще потирая ноющее запястье и косясь на цесаревича с откровенным недоумением, неуверенно приблизился. Приложил деревянную трубку к худой спине Великого князя. Послушал. Нахмурился. Переместил трубку ниже. Его брови поползли вверх, а глаза за стеклами пенсне округлились до неприличия.

— Невероятно… — пробормотал он, забыв о субординации. — Ваше Высочество… хрипы… они изменили характер. Дыхание стало жестче, но… но словно появился тонус в бронхах. Я никогда не видел ничего подобного в своей практике. Это… это необъяснимо с точки зрения медицины.

— Оставьте медицину в покое, доктор. Это приказ организму выжить, — сухо, без тени улыбки отрезал Георгий. Он развернулся к врачу. — Значит так. Слушайте меня внимательно. С этого дня мы меняем всё. Никаких кровопусканий, никаких пиявок, никаких ваших сладких микстур с опием, от которых мутится рассудок.

— Но как же высочайше утвержденный протокол лечения! — всплеснул руками медик, бледнея. — Ваша матушка, Вдовствующая Императрица…

— Протокол меняется прямо сейчас, — голос Георгия звучал тихо, но так, что возражать не хотелось. — Мне нужен белок. Мясо. Говядина, крепкие бульоны, яйца, свежие овощи. Много. Кормить меня часто, но небольшими порциями. Откройте окна настежь, здесь воняет склепом и болезнью. Мне нужен холодный горный воздух. И найдите мне нормальную, удобную одежду. Брюки, сапоги, теплую куртку. А не этот шелковый саван.

Доктор и сиделка стояли как громом пораженные. Великий князь Георгий Александрович всегда славился своей исключительной мягкостью, деликатностью, застенчивостью и полной покорностью судьбе. Он был тихим, угасающим ангелом семьи Романовых. Сейчас же перед ними стоял человек, который отдавал четкие, рубленые приказы тоном боевого офицера.

— Ваше Высочество, вы уверены? — робко попытался возразить Петр Михайлович. — Ваш брат, Государь Император, поручил мне беречь вас…

— Мой брат далеко, в Петербурге, — прервал его Георгий, глядя прямо в глаза врачу. — А я здесь. И с сегодняшнего дня я начинаю жить по своим правилам. Выполнять, Петр Михайлович. А вам, сударыня, — он кивнул сиделке, — принести мне карту Кавказа, письменный прибор и стакан чистой воды. Свободны.

Когда за растерянным персоналом тихо закрылась дверь, Георгий подошел к открытому окну. Резкий порыв холодного, пропитанного хвоей ветра ударил в лицо, заставив поежиться. Внизу, в ущелье, шумела горная река.

Он смотрел на величественные горы, возвышающиеся над Абастумани. Слабое, больное тело. Высокий, обязывающий ко многому титул. Огромная, неповоротливая Империя, неумолимо сползающая в кровавую мясорубку двадцатого века. И всего пять лет до первой серьезной войны.

Георгий устало потер переносицу. Никакого пафоса. Никаких иллюзий о том, что он в одиночку повернет колесо истории. В прошлой жизни ему приходилось брать укрепленные опорные пункты с меньшими ресурсами, но там хотя бы всё было просто: вот свои, вот враги. Здесь врагом была сама инерция времени.

«Ну что ж, Ваше Императорское Высочество, — подумал он, чувствуя, как холодный воздух заполняет больные легкие. — Будем знакомы. Для начала нам нужно просто пережить этот месяц. А потом посмотрим, сможем ли мы вытащить эту страну из того болота, в которое она уже наполовину залезла».

Глава 3

Атаман на «Трещотке»

Три дня Георгий провел в строгом, добровольном заточении в своих покоях. Ему была жизненно необходима эта пауза. Время, чтобы свыкнуться с новым телом, заново научиться дышать без спазмов, но главное — время для сбора информации. Он затребовал у перепуганной прислуги подшивки столичных газет за последний месяц: «Новое время», «Правительственный вестник», «Московские ведомости». Шурша плотными, пахнущими типографской краской страницами, бывший штурмовик погружался в реальность апреля 1899 года.

Новости заставляли его кривить губы в горькой, саркастичной усмешке. В Гааге по инициативе его брата, императора Николая II, готовилась первая мирная конференция по разоружению. В Петербурге бунтовали студенты, полиция разгоняла их нагайками. Министр финансов Сергей Витте рапортовал о небывалом росте золотого запаса и бурном строительстве Транссибирской магистрали. А в салонах обсуждали новые театральные премьеры и скандалы в благородных семействах.

Российская империя на рубеже веков напоминала Георгию гигантский, роскошно украшенный бронепоезд, который на всех парах, с воем гудков и музыкой в вагонах-ресторанах, летел к разрушенному мосту. И никто, кроме него, не видел обрыва.

Он подолгу стоял у огромного окна, глядя на поросшие изумрудной хвоей кавказские склоны, и размышлял о семье, в которой оказался. Романовы. Блистательная династия, пораженная вирусом оторванности от реальности. Брат Ники — мягкий, деликатный, прекрасный семьянин, который будет до последнего цепляться за догму самодержавия, пока эта догма не раздавит и его самого, и его детей в сыром подвале Ипатьевского дома. Мать, Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, урожденная датская принцесса Дагмар — женщина с железной, несгибаемой волей, привыкшая диктовать свою волю министрам и сыновьям. Она держит весь двор в ежовых рукавицах, но ее политическая слепота не уступает упрямству.

А кто же он сам? Георгий Александрович. Наследник-цесаревич. Запасной игрок, которого империя списала со счетов. «Цесаревич… — Георгий покатал это слово на языке. — Напоминает цесарку. Птицу такую, домашнюю, глупую и вкусную, которую заботливо растят в золоченой клетке исключительно на убой». С ним носились, его жалели, его лечили, но втайне все — от министров до родственников — просто ждали, когда он освободит место.

Но он не собирался умирать. За эти три дня он нашел в архивах памяти своего предшественника кое-что удивительное. Оказалось, что прежний, меланхоличный и угасающий Георгий имел одну тайную, снедающую его страсть, совершенно не вязавшуюся с образом хрустального больного. Он обожал технику. Точнее — первые, неуклюжие мотор-циклеты. В одном из каменных сараев поместья, под брезентом, подальше от бдительных глаз лейб-медиков и охраны, скрывалось его сокровище: бензиновый трицикл марки «Де Дион-Бутон». Настоящее, рычащее чудо инженерной мысли конца девятнадцатого века, больше похожее на трехколесный велосипед, к которому безумный изобретатель прикрутил двигатель внутреннего сгорания, латунные трубки и кучу непонятных рычагов. Прежний Георгий изредка совершал на этом «чудовище Франкенштейна» дерзкие вылазки, сбегая от удушливой опеки.

Сегодня Георгий решил, что время изоляции вышло. Ему было необходимо вырваться из пропахших камфорой стен, почувствовать встречный ветер и проветрить голову. Но едва он вышел в коридор, как столкнулся с первыми прутьями своей золотой клетки.