Мария Федоровна сидела во главе длинного стола, в своем неизменном черном платье. Она наблюдала за своими тремя сыновьями с той самой мягкой, светящейся изнутри, теплой улыбкой, за которой были надежно скрыты долгие годы черных тревог, бессонных ночей и страшных потерь. Она словно всё еще боялась слишком громко дышать, боялась спугнуть это внезапное, свалившееся на нее счастье — видеть всех своих мальчиков за одним столом, здоровыми, смеющимися и вместе.

Императрица Александра Федоровна сидела чуть поодаль, держась неестественно прямо. Её красивое, тонкое лицо оставалось безупречной, но абсолютно холодной, непроницаемой фарфоровой маской. Она изредка, механическим жестом пригубливала крепкий чай с лимоном, храня ледяное молчание, которое Георгий безошибочно считывал как глухую, враждебную оборону. Она не участвовала в общем веселье, она наблюдала за Георгием, как за проникшим в дом хищником.

— Знаешь, Жорж, — Ники с аппетитом отломил кусочек свежей, парящей горячей булки и щедро намазал его икрой. — Мы тут с Мишей вчера вечером долго обсуждали наше традиционное, ежегодное плавание по финским шхерам на яхте. Узкие проливы, свежий соленый ветер, рыбалка… Наша новая яхта «Штандарт» уже полностью готова и заждалась нас в Кронштадте. Это будет самым лучшим, самым надежным лекарством для тебя после твоего долгого, унылого затворничества в горах. Никаких министров, никаких бумаг. Только море и семья.

Георгий почувствовал, как глубоко внутри него снова просыпается и поднимается темной волной глухое, яростное раздражение. Вчерашние обещания серьезного разговора в кабинете испарились, как утренний туман. Опять увертки? Снова попытка спрятаться от реальности за парусами императорской яхты?

Но прежде чем он успел открыть рот и выдать брату жесткую отповедь, в разговор вмешалась Мария Федоровна.

— На яхте в заливе сейчас слишком ветрено и сыро, мой дорогой Ники, — мягко, но с такой ледяной, безапелляционной твердостью произнесла Вдовствующая Императрица, что звон чайных ложечек мгновенно прекратился. В её негромком голосе отчетливо, как стальной клинок из бархатных ножен, проступила та самая железная воля принцессы Дагмар, не терпящая никаких возражений. — Георгию, после такого тяжелого переезда, нужно окончательно окрепнуть в полной тишине и сухом покое. Эта промозглая морская сырость Балтики ему сейчас совершенно ни к чему. Он едет со мной в Гатчину. Вопрос решен.

Николай на мгновение замер с куском булки в руке. Он виновато, с досадой взглянул на мать, затем перевел извиняющийся взгляд на мрачного Георгия и легко, с привычной покорностью развел руками, признавая поражение. — Что ж, воля дорогой Мамá — это закон для всех нас. Очень жаль, Жорж, я так надеялся… Но ничего, лето длинное, всё еще впереди. Отдыхай, милый, набирайся сил. Гатчинские парки в это время года сейчас просто великолепны. Дыши воздухом.

— Конечно, Ники. Как скажет Мамá, — Георгий вежливо, с легким полупоклоном кивнул, хотя внутри него в этот момент всё буквально кипело от бешенства.

Он кристально ясно понимал, что прямо сейчас, за этим красивым завтраком, происходит на самом деле. Его снова, под благовидным предлогом материнской заботы о здоровье, пытаются надежно запереть в тихую, охраняемую «золотую клетку». Подальше от Зимнего дворца, подальше от министерств, генеральных штабов, чертежей и реальных рычагов государственного управления. Для всей своей любящей семьи он всё еще оставался хрупкой, драгоценной «хрустальной вазой», которую нужно тщательно беречь от малейшего политического сквозняка и волнений, в то время как он сам ощущал в себе дикую, животную силу, готовую сворачивать горы и ломать хребты коррупционерам.

«Отдыхай… — горько, саркастично подумал Георгий, глядя на снова повеселевшего брата, который вернулся к шуткам с Михаилом. — В то время как враг уже открыто точит зубы, строит броненосцы и скупает уголь, в то время как гигантская Империя крепко спит, убаюканная мелодичным звоном серебряных чайных ложечек и вальсами. Но… — он на секунду задумался, холодный расчет стратега взял верх над эмоциями. — Возможно, изоляция в Гатчине — это именно то, что мне сейчас нужно. Тактическое отступление для подготовки главного удара. Вдали от шпионов Аликс и суеты Зимнего я смогу спокойно проработать наши с Сандро планы».

— Я с великой радостью поеду с вами в Гатчину, Мамá, — громко и четко произнес Георгий, встречаясь прямым, спокойным взглядом с Марией Федоровной. — Вы абсолютно правы. Тишина и покой — это именно то, что мне сейчас жизненно необходимо. Для глубокого обдумывания некоторых… весьма важных, масштабных идей, которые касаются будущего нашей Империи.

При этих словах Аликс, до этого молча смотревшая в свою чашку, на мгновение резко подняла на него свои серые, холодные глаза. И Георгию не просто показалось — он отчетливо увидел, что Императрица безошибочно почувствовала прямую, недвусмысленную угрозу в его уверенных, лишенных привычной меланхолии словах. Зверь почуял другого зверя.

Завтрак подходил к концу. Слепящий петербургский дворцовый блеск неумолимо сменялся для него удушливой тишиной старой загородной резиденции. Но Георгий, выходя из столовой, точно знал: его настоящая, черная, подковерная работа по спасению страны только начинается. Гамбит был разыгран, фигуры расставлены. Пора было начинать партию всерьез.

Глава 22

Скалы Скагена и стена из фуа-гра

Перед вынужденным, тактическим отъездом в гатчинскую ссылку, под неусыпный надзор матери, Георгий абсолютно четко понимал одну вещь: он не может просто взять и проигнорировать главного «морского бога» Российской Империи. Великий князь Алексей Александрович, бессменный генерал-адмирал флота, младший брат покойного Александра III и родной дядя Государя, был той самой колоссальной, неподвижной, обросшей ракушками скалой, о которую десятилетиями с грохотом разбивались в пыль абсолютно любые волны технического прогресса.

Алексеевский дворец на Мойке встретил Георгия не запахом просмоленных канатов или сургуча штабных депеш. Он встретил его густыми, тяжелыми, сладковатыми ароматами лучших гаванских сигар, французских духов от «Герлен» и жареной дичи.

Дядя Алексей, несмотря на свои пятьдесят лет и репутацию сибарита, умудрился сохранить славу самого красивого и статного мужчины в огромном роду Романовых. Несмотря на весьма внушительный, избыточный вес — те самые знаменитые «семь пудов августейшего мяса», — он носил свою тучность с таким истинно галльским шиком и изяществом, что это вызывало не усмешку, а зависть. Признанный «Beau Brummell» чопорного Петербурга, человек, чей дух, привычки и сердце безраздельно жили на парижских бульварах, а грузное тело лишь по досадной служебной необходимости временно пребывало в снежной России, радушно, с распростертыми объятиями принял воскресшего племянника.

Сегодня во дворце генерал-адмирала готовились к важному государственному событию — очередному заседанию высшего Адмиралтейств-совета. Однако это заседание, по давно и прочно заведенной уютной традиции Алексея Александровича, проходило не в сухом, пыльном кабинете над чертежами, а в форме роскошного, многочасового гастрономического обеда в парадной столовой.

Георгий сидел по правую руку от сверкающего орденами дяди, мрачно наблюдая за тем, как седые, увешанные крестами и медалями за давно забытые кампании адмиралы с нескрываемым благоговением и придыханием пробуют кулинарные шедевры личного повара Великого князя — знаменитого француза, настоящего артиста своего дела, выписанного за бешеные деньги из Парижа.

Когда на столах, после многочисленных перемен блюд, наконец появился пузатый графин с коллекционным, густым наполеоновским коньяком, Алексей Александрович, сытый, раскрасневшийся и благодушный, счел, что пора переходить к скучной «деловой» части заседания.

— Морское дело, Жорж, мальчик мой, — бархатисто, с легким французским грассированием начал он, изящно покручивая пузатый бокал в пухлых пальцах, унизанных перстнями. — Это, прежде всего, великий дух! Незыблемые традиции! Аристократизм! А вовсе не эти ваши бездушные, грязные железки, болты и паровые котлы, о которых так надрывно и утомительно поет нам фантазер Сандро.