— Ну вот, извольте видеть, — тяжело, с показным укором, но и с затаенной гордостью вздохнула Мария Федоровна. На ее губах играла легкая улыбка матери, чей сын наконец-то проявляет мужской характер. — Я же говорила тебе давеча, Ники. Твой брат вернулся с Кавказа вовсе не для того, чтобы мирно отдыхать на балах. У него теперь в голове — одни только стальные пушки, броненосцы и казачьи полки. Влияние Сандро налицо.

Николай коротко рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку, но смех его прозвучал немного натянуто, искусственно. Ему явно претила сама мысль о политических спорах за семейным ужином.

— Тяжелые пушки и броненосцы вполне могут подождать до завтрашнего утра, Жорж. В Адмиралтействе всё под контролем дяди Алексея. Сегодня — твой праздник. Твой день. Дай нам всем просто порадоваться тому чуду, что ты здесь, с нами, живой и здоровый.

Георгий молча, с легким поклоном кивнул, принимая навязанные правила дворцовой игры. Пока. Но, поймав поверх хрусталя очередной колючий, оценивающий взгляд Александры Федоровны, он окончательно понял: тихой, кабинетной жизни в Петербурге у него не будет. Война началась. Его «вторая жизнь» и его амбициозные планы только что, на первом же ужине, наткнулись на первую, самую серьезную преграду. Преграду в виде этого закрытого, патологически зависимого друг от друга семейного союза императорской четы, который на поверку мог оказаться прочнее любой крупповской брони. И пробивать эту броню придется хитростью.

Глава 21

Блестящая пустота и гатчинская клетка

Обещанное «завтра» наступило вовсе не с делового доклада в тиши императорского кабинета, как надеялся Георгий, а с оглушительного, бьющего по перепонкам грохота медных литавр и слепящего блеска гвардейских кирас. Колоссальная петербургская машина государственного официоза, щедро смазанная вековыми традициями и обильным финансированием из казны, совершенно не собиралась сбавлять свои обороты или менять расписание ради каких-то там желаний исцелившегося Наследника. Машина должна была крутиться.

Весь этот бесконечный, изматывающий день прошел для Георгия в сплошном, непрерывном золоченом угаре:

Смотр Гвардии: На гигантском, залитом холодным солнцем плацу Марсова поля отборные гвардейские полки застыли идеальными, математически выверенными геометрическими фигурами. Тысячи рослых, отборных людей в парадных мундирах дышали в единый унисон, обнаженные сабли кавалергардов ослепительно сверкали на солнце, а холеные кони, казалось, понимали всю торжественную важность момента, застыв как статуи Клодта. Георгий, стоя на деревянной трибуне в своем строгом атаманском мундире, рядом с Императором, видел перед собой безупречную, красивую картинку. Гордость Империи. Но его холодный, тренированный внутренний «компьютер» штурмовика немедленно отмечал совершенно другое: эта дорогая армия была великолепно обучена красиво, в ногу шагать на парадах. Но она совершенно не умела рассредотачиваться, окапываться и выживать под шквальным пулеметным огнем. Это были живые мишени.

Торжественный молебен в Исаакиевском соборе: Под колоссальным, давящим своим величием куполом, в густых, сизых облаках лучшего афонского ладана, придворная певческая капелла выводила громогласное «Многолетие». Георгий машинально крестился вместе со всеми сановниками, кланялся алтарю, но в его голове в этот момент крутились не слова древней молитвы. В его голове, накладываясь на лики святых, четко проступали сложные инженерные расчеты Сандро по толщине крупповских броневых листов и углам возвышения башенных орудий.

Торжественный ужин и Большой Бал: Вечером в анфиладах Зимнего дворца тысячи восковых свечей многократно отражались в натертом до зеркального блеска наборном паркете. Гремели оркестры, исполняя легкие венские вальсы. Кружились в бесконечном танце пары: эполеты, шлейфы, бриллианты, голые плечи. Со всех сторон Георгия атаковали дежурные улыбки и жадные, любопытствующие, оценивающие взгляды. Весь цвет аристократии пришел посмотреть на воскресшего Цесаревича.

А Ники был абсолютным, гениальным мастером уклонения от любых серьезных разговоров. Каждый раз, когда Георгий, улучив момент между танцами или сменой блюд, пытался жестко заговорить о делах — о катастрофической нехватке пулеметов, о которых докладывал генерал Максимович, или о растущих, агрессивных японских амбициях на Дальнем Востоке — Император с обезоруживающей, легкой улыбкой ловко менял тему.

— Жорж, послушай, а помнишь, как тогда, во время нашего плавания на броненосце «Память Азова», мы ловили летучих рыб сачками с палубы? — Ники со звонким, искренним смехом похлопал брата по плечу, передавая ему хрустальный бокал с холодным шампанским «Редерер». — А помнишь того смешного, чудаковатого проводника в Бомбее, который пытался продать нам поддельную шкуру тигра? Боже мой, какое было беззаботное, золотое время! Как жаль, что оно ушло.

Николай шутил, с видимым удовольствием вспоминал милые, сентиментальные истории из их общего, безоблачного детства в Гатчине, расспрашивал о красотах кавказских видов — о чем угодно, о любой светской чепухе, лишь бы только не касаться того «свинцового груза» государственных проблем, который, по словам матери, невыносимо давил на его плечи. Николай словно панически боялся, что любой серьезный, тяжелый разговор о войне, о нехватке денег или пушек немедленно разрушит ту хрупкую, стеклянную иллюзию абсолютного семейного счастья, которую он так старательно, по кирпичику, выстраивал сейчас вокруг своего чудесно возвратившегося с того света брата.

Этот бесконечный, изматывающий вечер завершился грандиозным фейерверком над темными водами Невы. Огромные, разноцветные огненные цветы с шипением распускались в черном, беззвездном небе, многократно отражаясь в темной, свинцовой воде реки, а невидимая толпа на Дворцовой набережной при каждом залпе взрывалась многоголосыми, восторженными криками «Ура!».

Георгий стоял на мраморном балконе Зимнего дворца, опираясь на балюстраду, и чувствовал, как резкая, влажная ночная прохлада немного успокаивает его горящие от духоты бала виски. Рядом с ним стоял Ники, с по-детски открытым восхищением любуясь красивой игрой света в небе.

— Красиво, не правда ли? Просто завораживает, — тихо, с мечтательной улыбкой спросил Император.

— Красиво, — сухо согласился Георгий, не отрывая взгляда от гаснущих искр. — Но любой, даже самый яркий фейерверк сгорает очень быстро, Ники. А после него остается только едкий дым, пепел и глухая темнота. Нам с тобой нужно строить для этой страны что-то гораздо более прочное и долговечное, чем красивые пороховые искры в небе. Иначе мы все сгорим вместе с ними.

Николай тяжело, судорожно вздохнул, улыбка мгновенно исчезла с его лица. На одно короткое мгновение его лицо при свете очередного залпа стало именно таким, каким его с болью описывала Мария Федоровна — невероятно усталым, изможденным лицом Атланта, чьи физические и моральные силы уже на исходе под непомерной тяжестью свода.

— Завтра, Жорж. Я обещаю тебе, даю слово брата: завтра мы закроемся в моем рабочем кабинете, велим никого не пускать, и ты расскажешь мне абсолютно всё, что тебя так тревожит. А сегодня… сегодня умоляю, дай мне просто побыть твоим любящим старшим братом. Не Государем. Просто братом, который счастлив, что ты жив.

Георгий промолчал, стиснув челюсти. Он кивнул, соглашаясь на отсрочку, но внутри него всё кипело. Он физически, кожей понимал, что драгоценное время, которого и так катастрофически мало, прямо сейчас безвозвратно утекает сквозь пальцы, как сухой песок в песочных часах.

Утреннее солнце следующего дня щедро заливало Малую столовую, весело играя зайчиками в тяжелом, старинном столовом серебре и просвечивая сквозь тончайший саксонский фарфор чашек. Завтрак в узком семейном кругу проходил в нарочито непринужденной, почти дачной, расслабленной атмосфере.

Ники, явно пребывавший в отличном, безмятежном расположении духа, без умолку шутил, рассказывал анекдоты и по-доброму, по-братски подтрунивал над самым младшим братом — юным, беззаботным Великим князем Михаилом, который со смехом весело отбивался от острот Государя.