Он прекрасно понимал, что там, за толстыми стенами Зимнего дворца, его ждет не просто радостный братский ужин в узком кругу семьи. Его ждет первое, лобовое столкновение с той самой падающей «крышей», которая медленно, но верно раздавливала Николая, готовясь похоронить под собой всю страну.

«Если Ники, по причине своего характера, катастрофически не справляется с весом этой обрушивающейся крыши, — жестко, без эмоций подумал Георгий, глядя на Медного всадника за окном, — значит, мне придется влезть под нее и подставить свое плечо. Даже если это плечо покажется ему слишком колючим. Иначе нас всех здесь раздавит в лепешку».

Исторический переход завершился окончательно. Он прибыл в самый центр, в самое сердце системы, которую поклялся перестроить или разрушить. И самым первым, кто должен был физически ощутить ветер этих неотвратимых изменений, был его брат. Император Всероссийский.

Николай II встретил их кортеж без всякой чопорности, нарушив протокол — у самого парадного подъезда, почти на нижних ступенях Иорданской лестницы. Он не стал дожидаться в приемной, пока напудренные церемониймейстеры закончат свои бесконечные, заученные объявления, и быстро, пружинисто шагнул навстречу остановившейся карете.

Они обнялись. Снова этот традиционный троекратный поцелуй, до боли знакомый запах дорогого турецкого табака и свежего, морозного одеколона.

Георгий мгновенно, тактильно почувствовал, что руки брата, обнимающие его за плечи, хоть и привыкли к регулярным физическим упражнениям с гирями и пилке дров в парке, совершенно лишены той узловатой, железной, жилистой силы, которую он ощутил в крепком рукопожатии Сандро в Крыму или старого казака Петра Ильича на Дону. Это были руки интеллигента.

— Боже мой, как ты изменился, Жорж! — Николай чуть отстранился, всё еще крепко держа брата за эполеты, не веря своим глазам. Его взгляд, тот самый знаменитый «лучистый», бездонный взгляд Романовых, о котором писали все мемуаристы, сейчас искренне, открыто светился почти детской радостью. В нем не было ни капли фальши.

— Это хорошо или плохо, Ники? — Георгий чуть прищурился, глядя прямо, без подобострастия, в светлые, водянистые голубые глаза абсолютного монарха.

Николай на мгновение замешкался, словно с разбегу наткнувшись на невидимую стеклянную преграду. В его устоявшейся памяти младший брат всегда был мягким, податливым, меланхоличным, немного ироничным, но всегда абсолютно «ведомым» человеком, нуждающимся в опеке. Сейчас же перед ним стоял взрослый мужчина, чья осанка напоминала натянутую тетиву, а взгляд был острым и колючим, как острие примкнутого штыка.

— Это… признаться, весьма неожиданно, — обаятельно, немного растерянно улыбнулся Ники, быстро справляясь с легким замешательством. — Но, безусловно, хорошо! Слава Всевышнему, суровый Кавказ вернул нам тебя не просто здоровым, а… настоящим, былинным богатырем. Тебе очень идет казачья форма, Жорж.

Георгий с нескрываемым, аналитическим интересом рассматривал брата. Здесь, вблизи, Николай II совершенно, разительно не походил на те застывшие, печальные, трагические лики с дореволюционных сепийных фотографий в учебниках истории XXI века. Перед Георгием стоял молодой, живой, удивительно располагающий к себе, мягкий человек с тихим, приятным голосом. В его легких движениях чувствовалась природная грация, в интонациях — искренняя теплота. Он совершенно не казался деспотичным тираном или тем самым безжалостным «Кровавым Николашкой», каким его рисовала революционная пропаганда.

Он казался человеком, который всем сердцем, больше всего на свете хочет быть хорошим, добрым и справедливым абсолютно для всех сразу. А для правителя огромной, раздираемой противоречиями империи на пороге индустриального века это было самым опасным, самым самоубийственным качеством из всех возможных.

Снова, уже внутри дворца, начался бесконечный, изматывающий круговорот ритуалов. Торжественный семейный обед в Малой белой столовой Зимнего дворца был обставлен с тем же изнуряющим, ледяным изяществом, что и государственные приемы в Москве. Тяжелое, потемневшее фамильное серебро, сверкающий чешский хрусталь, беззвучные, словно тени, вышколенные лакеи в ливреях, мгновенно меняющие тарелки по едва заметному знаку метрдотеля.

Но главным блюдом на этом обеде была вовсе не изысканная еда от французских поваров. Главным здесь были взгляды. Перекрестные, оценивающие, скрывающие истинные мысли.

Императрица Александра Федоровна — Аликс, — находившаяся в очередной раз в тягостном ожидании ребенка в надежде родить, наконец, наследника, сидела прямо напротив Георгия. Она была величественна и, бесспорно, красива. Но это была та самая холодная, отстраненная, тревожная красота, которая всегда казалась Георгию-солдату явным признаком глубокого внутреннего надлома и истерии.

Её длинные, тонкие, унизанные перстнями пальцы весь обед нервно, до побеления костяшек, сжимали край кружевной салфетки. А её испытывающий, колючий, почти откровенно враждебный взгляд светло-серых глаз практически не отрывался от деверя.

Георгий физически, как кожей, чувствовал эту ледяную волну исходящей от нее настороженности. Аликс была широко известна при дворе своей патологической замкнутостью, мистицизмом и невероятно ревнивым, собственническим отношением к любому влиянию на своего мужа. В её узком, замкнутом мирке существовал только её обожаемый «Ники» и их дети. Всё остальное — двор, министры, родственники — было лишь враждебным фоном. Любое, даже самое невинное вмешательство извне в их жизнь, даже со стороны чудесно исцелившегося брата, воспринималось ею как прямая угроза их хрупкому, изолированному семейному покою и ее власти над волей императора.

«Ревнует? — подумал Георгий, вежливо, светским тоном отвечая на расспросы Ники о погоде, видах на Кавказе и красотах Абастумани. — Боится потерять монополию на влияние? Или ее женская интуиция просто безошибочно чувствует, что я — абсолютный, опасный чужак в их устоявшейся системе координат?».

Он прекрасно знал историческую перспективу. Знал, что в будущем эту несчастную женщину народ и элита будут презрительно называть «гессенской мухой», обвинять в шпионаже в пользу Германии во время войны и винить во всех смертных грехах из-за ее слепого, фанатичного доверия к старцу Распутину.

Но сейчас, за этим столом, он видел лишь испуганную, неуверенную в себе женщину. Женщину, которая инстинктивно видит в новом, сильном, жестком и решительном Георгии прямого конкурента за сердце, внимание и политическую волю своего мужа. И она готовилась защищать свою территорию любыми способами.

— Послушай, Жорж, — тихий, приятный голос Николая неожиданно вывел Георгия из глубоких стратегических раздумий. — Мамá мне тут шепнула, что ты изрядно задержался в Крыму, в Ай-Тодоре у нашего Сандро. И что у вас там, судя по всему, были какие-то долгие, «чрезвычайно важные разговоры» до самого утра. Признавайся, неужели осмотр молодых виноградников оказался для тебя интереснее скорейшего возвращения в Санкт-Петербург?

Николай добродушно, по-домашнему шутливо подмигнул брату, поднимая бокал. Но в серых глазах Александры Федоровны напротив мгновенно блеснул подозрительный, колючий арктический лед.

— Виноградники Сандро — это действительно нечто прекрасное, Ники, — совершенно спокойно, с расстановкой ответил Георгий, откладывая тяжелые серебряные приборы на тарелку и вытирая губы салфеткой. Он решил не тянуть время и бить сразу. — Но, смею заверить, мы с Александром Михайловичем говорили ночами вовсе не о сортах лозы и выдержке вина. Мы говорили о море. О Тихом океане. И о том неприятном факте, что наш флот — это не только красивые парады в Кронштадте для иностранных атташе, но, прежде всего, это броня и тяжелая артиллерия. Броня, которой нам сейчас катастрофически, до смешного не хватает на Дальнем Востоке, пока японцы строят корабли.

За длинным столом мгновенно повисла тяжелая, вязкая тишина. Ливрейный лакей, собиравшийся почтительно подлить белого вина в бокал императора, замер на месте, словно соляной столб, боясь звякнуть бутылкой. Ники искренне, по-детски удивленно поднял брови, не ожидая такого резкого перехода от светской беседы к политике. А Аликс еще сильнее, до хруста накрахмаленной ткани, сжала свою салфетку.