Он разложил бумаги на столете, освещенном зеленоватым светом лампы. Вот гениальная, опережающая время идея Сандро: эскизы линкора с единым главным калибром «all-big-gun». Корабль-монстр, способный в одиночку диктовать свою волю на любых морях и помножить на ноль хваленый японский флот английской постройки. Вот сухие, страшные в своей правде списки катастрофического некомплекта новейших винтовок и пулеметов в казачьих частях, полученные от наказного атамана Максимовича в Новочеркасске. Цифры, кричащие о неготовности армии к маневренной войне. И, наконец, Дальний Восток. Огромная карта, исчерченная красными линиями. Порт-Артур, Владивосток, Маньчжурия, Корея. Туго затянутый, пульсирующий кровью геополитический узел проблем, который затягивался на шее империи всё туже с каждым божьим днем, пока сытый Петербург безмятежно дремал под звуки полковых оркестров и звон бокалов у Кюба.
«Я не могу и не буду просто быть декоративным Наследником, который молча „присутствует“ на парадах и открытии выставок, — холодно, с математической ясностью думал солдат из будущего, глядя сквозь стекло на быстро пробегающие черные тени перелесков. — Мне нужно стать тем человеком, кто твердо, железной хваткой направляет слабую руку брата-императора. Если Ники не может быть Петром Великим — я стану его дубиной».
Георгий кристально ясно понимал диспозицию. Петербург — это не просто город. Это глухая, отрезанная от реальности крепость, где Николай II трусливо укрылся за спинами дворцовых гренадеров от насущных, кричащих проблем огромной, нищей страны. Брат-цесаревича слаб. Он фаталист. И его слабость, словно едкая кислота, уже начала необратимо разъедать сам фундамент трехсотлетней империи. Если ничего не предпринять прямо сейчас, здание рухнет, погребая под обломками всех.
За окном вагона царила густая, предрассветная темень, лишь случайные искры из паровозной трубы пролетали мимо, мгновенно гаснув в холодной ночи. Георгий собрал бумаги в папку, защелкнул замок и закрыл глаза, прислушиваясь к стуку колес.
Впереди была главная, решающая встреча этой жизни. Впереди был Ники. Столкновение двух миров, двух воль, двух вариантов будущего.
Императорский литерный поезд на всех парах, без остановок, летел сквозь мрак прямо в сердце Империи. Рубикон был перейден. Назад пути не было.
Глава 20
На невских берегах и семейные узы
Хмурое петербургское утро встретило литерный поезд на Николаевском вокзале не ярким солнцем, а низкими, свинцовыми облаками, словно придавленными к гранитным набережным. Но недостаток небесного светила с лихвой компенсировался на перроне: здесь царил ослепляющий, режущий глаза блеск золотого шитья, эполет и бриллиантовых орденов.
Николаевский вокзал Санкт-Петербурга встретил Цесаревича торжественным, бьющим по ушам грохотом гвардейского оркестра, исполнявшего «Боже, Царя храни». Под высокими дебаркадерами собрались, казалось, абсолютно все представители разросшегося Дома Романовых, находившиеся в столице. В глазах рябило от немыслимого разноцветья мундиров, перевязей и орденских лент: каждый Великий князь, каждый дядюшка и кузен, будучи шефом того или иного гвардейского полка, считал своим священным долгом явиться на встречу наследника в полной, тяжелой парадной форме, несмотря на ранний час.
Сам Георгий вышел из вагона, резко, почти вызывающе выделяясь на этом фоне рафинированного столичного лоска. На нем не было ни пудры, ни помпезного мундира гвардейской пехоты. Он был одет в строгий, облегающий фигуру темно-синий мундир Атаманского казачьего полка с серебряным шитьем. А высокая мерлушковая папаха, вместо положенного строгого ношения, была сбита к правому уху под тем самым лихим, истинно казачьим, хулиганским наклоном, который так любил урядник Котов. Этот мелкий, но красноречивый жест, сходу подчеркивающий его новую, независимую «атаманскую» натуру и дистанцирование от паркетных генералов, не остался незамеченным десятками глаз придворных остряков и дипломатов. Но Георгию было абсолютно, кристально плевать на их перешептывания.
Начался долгий, выматывающий, регламентированный ритуал приветствий. Крепкие, мужские рукопожатия немедленно сменялись традиционными, влажными троекратными поцелуями в щеки, от которых нельзя было уклониться.
Георгий с сарказмом поймал себя на мысли, что за всю свою прошлую, богатую на события жизнь в армейском спецназе он не перецеловал столько усатых и надушенных мужчин в форме за один раз. Однако физическая память прежнего Цесаревича работала безупречно, как швейцарские часы, позволяя ему с легкостью, безошибочно узнавать бесчисленных грозных дядей и вальяжных кузенов. Их имена, титулы и привычки мгновенно всплывали в голове четкими строчками.
Но пока его губы механически касались чьих-то выбритых, благоухающих французским одеколоном щек, холодные глаза профессионального солдата быстро и безжалостно оценивали выправку присутствующих. И то, что он видел, его совершенно не радовало. За всем этим грандиозным парадным блеском, за тяжестью золотых эполет он явственно видел всё ту же самую сытую расслабленность, изнеженность и полнейшую неготовность к настоящей войне, которая так неприятно поразила и пугала его всю дорогу от Абастумани до столицы. Эти люди не собирались умирать за империю. Они собирались править ею до бесконечности, попивая шампанское.
Мария Федоровна, так и не отпустившая руку сына с самого момента встречи в Москве, категорически настояла на том, чтобы до Зимнего дворца он ехал вместе с ней, в ее закрытом экипаже, а не верхом во главе конвоя, как он планировал.
Как только тяжелая дверца лакированной кареты с императорскими гербами захлопнулась, словно отрезав ножом гул толпы и медь оркестра, Минни повернулась к нему. Она очень внимательно, с затаенной материнской тревогой всмотрелась в его профиль.
— Ты сильно волнуешь, милый Жорж? У тебя сегодня очень напряженное, жесткое лицо. Ты словно идешь на эшафот, а не домой, — тихо, с участием спросила она, нежно поглаживая его сильную ладонь своей маленькой ручкой в тончайшей лайковой перчатке.
— Всё в полном порядке, Мамá, — ровно ответил Георгий, огромным усилием воли заставляя себя расслабить сведенные судорогой скулы. Он попытался улыбнуться. — Просто возвращение в Петербург… этот город, он всегда требует слишком много душевных и физических сил прямо на входе. Слишком много протокола для больного человека.
— О, Ники будет просто без ума от радости, когда увидит тебя! Он так по тебе скучал, Жорж, ему так не хватает твоего спокойствия, — императрица грустно, с легким вздохом улыбнулась, поправляя траурную вуаль. — Но я очень прошу тебя, мальчик мой… будь к нему снисходителен сегодня. Империя — это страшный груз. Она давит на его плечи всей своей невыносимой тяжестью, он так устает от министров.
— Давит? Как гранитная крыша на атлантов у входа в Эрмитаж? — Георгий не удержался от горькой, саркастичной иронии, мгновенно вспомнив свои исторические знания об этом катастрофическом периоде правления Николая II. Брат не держал крышу, он ждал, пока она рухнет.
Мария Федоровна тихо, почти незаметно, одними уголками губ улыбнулась. Она оценила метафору.
— Очень хорошее, точное сравнение, Жорж. Но видишь ли, в чем беда… атланты высечены из серого гранита, им не больно. А твой старший брат — он сделан из плоти, крови и нервов. И у него слишком мягкое сердце для такого бремени. Ему нужна твоя братская поддержка, твое тепло, а не твоя жесткость, которую ты приобрел в горах.
Экипажи мягко тронулись с места, застучали копыта по торцам мостовой. В плотном окружении почетного конвоя Кавалергардского полка, чьи тяжелые серебряные кирасы и палаши тускло сверкали на редком, пробивающемся сквозь тучи петербургском солнце, процессия направилась к Зимнему дворцу.
Георгий смотрел в небольшое окошко кареты на проплывающие мимо строгие, имперские линии гранитных набережных скованной льдом Невы, на шпиль Петропавловской крепости. После по-домашнему уютного, согретого солнцем и честными разговорами крымского Ай-Тодора, имперская столица казалась ему невероятно величественным, но абсолютно мертвым, ледяным склепом.
