«Не почувствует ли её материнское сердце фатальную подмену? — думал Георгий, тяжело вздыхая и устало потирая пульсирующие виски. — Одно дело — обвести вокруг пальца трусоватых свитских адъютантов вроде Базилевского, ошарашить провинциальных докторов или обаять простодушных донских казаков. И совершенно, принципиально другое дело — обмануть мать. Обмануть женщину, которая своими руками пеленала это тело, которая знает каждую интонацию этого голоса, каждый жест. Женщину, которая уже теряла самых близких и теперь, получив невероятную весть об исцелении, готова вцепиться в это чудо всеми зубами, защищая его от всего света».

Георгий прекрасно знал, кто такая Вдовствующая Императрица. Мария Федоровна была не просто матерью Царя. Она была негласной главой огромного, разветвленного, влиятельного клана Романовых. Она привыкла держать всех своих сыновей на очень коротком, жестком поводке, диктуя им свою волю мягким, но не терпящим возражений тоном. За ее внешней, изысканной хрупкостью, за ее безупречными манерами, милыми улыбками и изящными реверансами скрывался политический хищник с невероятно сильным, мужским характером.

Сейчас, в Кремлевском дворце, она со слезами на глазах ждала «своего милого Жоржа» — послушного, меланхоличного, болезненного мальчика, который будет целовать ей руки, покорно принимать капли от кашля и во всем соглашаться. Но к ней в купе императорского поезда мчался жестокий, битый жизнью солдат из будущего. Солдат с тяжелым, «хищным» взглядом штурмовика, человек, досконально знающий расписание всех грядущих национальных катастроф и готовый ломать людей через колено ради спасения страны.

Для Марии Федоровны вопрос брака исцелившегося Наследника престола не был вопросом сентиментальных чувств, любви или романтики. Это был строгий, холодный, математический расчет геополитики, союзов и пресловутой «чистоты августейшей породы». Георгий ни на секунду не сомневался, что в изящном секретере красного дерева у Мамá уже лежит пухлая, перевязанная лентой папка с фотографиями подходящих немецких принцесс. Профили и анфасы бледных, вышколенных девиц, отобранных для его скорейшей женитьбы. Она захочет немедленно привязать его к дворцу, опутать семейными узами, лишить всякой самостоятельности, чтобы он не наделал глупостей, попав под влияние таких вольнодумцев, как Сандро.

«Для неё моё внезапное физическое исцеление — это подлинный дар небес, вымоленный у икон, — Георгий горько, безрадостно усмехнулся своему тусклому отражению в двойном вагонном стекле. — Но как она отреагирует, когда в первые же минуты общения поймет, что этот бесценный дар пахнет вовсе не церковным ладаном и смирением? Что он пахнет порохом, сталью и холодным, расчетливым обманом? Я не смогу долго играть роль послушного теленка».

Вагон мягко покачивался на стрелках, ритмично постукивая, унося его всё дальше на север, в ту самую темень исторической неизвестности, которую он взялся перекраивать. Георгий отчетливо понимал: в Москве ему придется мобилизовать все свои внутренние ресурсы, всю волю, чтобы сыграть самую сложную, самую тонкую и смертельно опасную роль в своей новой жизни. Он не имел права позволить умной, проницательной Минни увидеть в нем чужака-импостера. Если она заподозрит, что ее сын сошел с ума от болезни или одержим бесами, его мгновенно изолируют, закроют в дальних покоях дворца под предлогом рецидива чахотки, и все его грандиозные планы по спасению флота и армии рухнут, не успев даже родиться. Ему предстояло стать идеальным, любящим сыном, одновременно мягко, но непреодолимо выстраивая свои собственные, стальные границы.

Но как бы ни пугала его встреча с властной матерью, еще больше, до холодной испарины вдоль позвоночника, Георгий опасался неизбежной встречи с братом. С Ники. С Императором Всероссийским Николаем II.

Георгий откинул голову на кожаный валик кресла и прикрыл глаза. Образ старшего брата, сотканный из исторических книг двадцать первого века и личных, теплых, но снисходительных воспоминаний прежнего Цесаревича, предстал перед ним во всей своей пугающей, трагической ясности.

Николай Второй. Последний монарх из трехсотлетнего дома Романовых. Человек, который сам, своими собственными ухоженными руками, шаг за шагом, методично и неотвратимо выкопает братскую могилу для великой империи, для миллионов своих подданных, для себя, своей жены и своих прекрасных, ни в чем не повинных детей. И выкопает он эту могилу не по злому умыслу, не из тиранической жестокости, как Иван Грозный. О нет. Он сделает это своим бесконечным безволием, своей катастрофической политической близорукостью, своим дремучим мистическим фатализмом и той самой вежливой, тихой, разрушительной трусостью, о которой с горечью говорил Сандро в Крыму.

«Человек, чья слабость страшнее любого тиранства, — размышлял Георгий, машинально потирая шрам на запястье — след от осколка из прошлой жизни, который каким-то мистическим образом перешел и на это тело. — Он искренне верит, что его власть от Бога, а значит, он не несет ответственности перед людьми. Только перед Всевышним. „На всё воля Божья“ — вот его универсальный, непробиваемый щит от реальности».

Георгий помнил выдержки из дневников Императора. Дневников, которые читала потом вся страна. В день, когда на Ходынском поле в чудовищной, кровавой давке погибли тысячи людей, пришедших за царскими гостинцами, Николай написал о хорошей погоде, о том, как пил чай, и поехал танцевать мазурку на роскошный бал к французскому послу Монтебелло, чтобы «не омрачать отношения с союзником». Когда русский флот будет уничтожен при Цусиме, он сухо отметит это событие между записями о прогулке на байдарке и удачном отстреле ворон в парке.

Ники был взрослым, сорокалетним человеком со сложившимися, окостенелыми, реакционными взглядами на всё на свете. Он жил в выдуманной, сусальной, сказочной Руси, где добрый царь-батюшка неразрывно связан с любящим его народом в косоворотках. Он ненавидел министров, которые осмеливались говорить ему горькую правду, и окружал себя льстецами, экстрасенсами и проходимцами.

И что самое страшное — он находился под абсолютным, подавляющим влиянием своей жены, императрицы Александры Федоровны. Аликс. Немецкая принцесса, замкнутая, истеричная, экзальтированная женщина, не принятая русским двором и отгородившаяся от него стеной высокомерия и мистики. Именно она, будучи куда более волевой, чем муж, постоянно нашептывала ему: «Будь Петром Великим, будь автократом, не уступай ни пяди своей божественной власти этим либералам и думцам!».

«Как достучаться до такого Императора? — этот вопрос бился в мозгу Георгия тяжелым, пульсирующим набатом. — Как пробить этот непроницаемый кокон из вежливости, фатализма и супружеского влияния? Я не могу просто прийти к нему в кабинет, ударить кулаком по столу и сказать: „Брат, мы идем к пропасти, дай мне всю власть над флотом и армией, иначе через восемнадцать лет нас всех расстреляют в подвале в Екатеринбурге“».

Ники терпеть не мог давления. Малейший нажим, малейшее повышение тона — и император закрывался в себе, его светлые, водянистые глаза становились стеклянными, он вежливо улыбался, кивал, а на следующий день подписывал указ об отставке того, кто посмел с ним спорить. С ним нельзя было говорить языком ультиматумов.

«Значит, мне придется стать искусным интриганом, — холодно, без малейших эмоций констатировал солдат, глядя в темноту за окном. Паровоз дал протяжный, пронзительный гудок, предупреждая о приближении к очередному переезду. — Мне придется использовать его любовь ко мне, к младшему, „чудесно спасенному“ брату. Мне придется играть на его страхах, манипулировать его комплексами, использовать информацию из будущего так осторожно, как сапер обезвреживает бомбу. Я должен буду стать для него незаменимым. Тем, кто решает проблемы, а не создает их. Тем, кто снимает с его плеч тяжесть грязной работы».

Это был циничный, жестокий расчет, но у Георгия не было выбора. На кону стояла судьба одной шестой части суши. Десятки миллионов жизней. И ради этого он был готов врать в глаза матери, манипулировать слабовольным царем и ломать судьбы заносчивых сановников.