— Больше всего на свете я не хочу от вас уезжать, — искренне, без капли рисовки признался он, по очереди глядя на настороженного Сандро и печальную сестру. В его голосе прозвучала затаенная грусть бывалого солдата, покидающего короткий привал. — Здесь, среди этих древних кипарисов, над морем, в честных, прямых разговорах, я впервые за очень долгое время почувствовал себя по-настоящему дома. Но… приходится возвращаться на передовую. Наша матушка, Вдовствующая Императрица — это колоссальная политическая сила. Сила, с которой нам придется серьезно считаться, если я хочу получить ресурсы и реализовать те масштабные планы по спасению флота, которые мы сегодня наметили. Я не могу позволить себе настроить ее против себя прямо сейчас.

Сандро глубоко понимающе кивнул. Его пронзительный взгляд снова стал серьезным, колючим и предельно сосредоточенным, каким он был час назад во время обсуждения калибров тяжелой артиллерии и толщины брони нового дредноута. — Поезжай, Жорж. Делать нечего, приказ Главнокомандующего не обсуждается, — криво усмехнулся Александр Михайлович, скрестив руки на груди. — Гатчина, Зимний и весь этот бюрократический Петербург — это ядовитое змеиное гнездо, клубок интриг. Они попытаются снова укутать тебя в вату, залечить, сделать послушной марионеткой. Но помни одно: теперь ты не один. У тебя есть мы. И у нас есть План.

Георгий повернулся к сестре и крепко, по-медвежьи, но стараясь быть максимально бережным, обнял Ксению. — Увидимся в Петербурге, сестренка. И очень скоро. Береги себя, береги моего будущего племянника. И ради Бога, — он с хитрым прищуром посмотрел на Александра Михайловича, — не давай Сандро слишком сильно уходить в свои военно-морские «фантазии» без меня. Держи его на якоре, пока я не подготовлю для нашего дредноута финансовую базу в министерствах.

— Я буду каждый день молиться и ждать тебя, милый Ге, — прошептала Ксения, утыкаясь лицом в его плечо. На ее ресницах дрожали слезы.

Отстранившись от сестры, Георгий резко развернулся на каблуках к губернатору Лазареву, который всё это время тактично стоял у дверей, стараясь слиться с обоями. Лицо Цесаревича вновь мгновенно, как по команде, превратилось в бесстрастную, каменную маску решительного боевого командира.

— Петр Михайлович, — голос Георгия вновь обрел ту самую пугающую, холодную сталь. — Прошу вас немедленно, телеграфом, распорядиться начальнику станции о полной предрейсовой подготовке моего литерного поезда. Проверить воду, уголь и сцепку. Никаких проводов с оркестрами и купечеством не нужно. Мы выезжаем на рассвете, с первыми лучами солнца. Мой путь лежит в Москву.

Лазарев вытянулся во фрунт, торопливо прижав руки по швам. — Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! Будет исполнено в точности и без промедления!

— Базилевский! — бросил Георгий в коридор. — Я здесь, Ваше Высочество! — немедленно возник ротмистр. — Поднимай казаков Котова. Сворачиваем лагерь. К немедленным сборам.

Георгий остался стоять посреди комнаты. Он в последний раз, медленно, словно впечатывая картинку в память, окинул взглядом кабинет Александра Михайловича: ватманы с революционными чертежами линкора на дубовом столе, испанскую гитару, одиноко лежащую на кожаном диване, и темное, гостеприимное море, шумящее в долине за открытым окном.

Светлая, умиротворяющая крымская интерлюдия закончилась, не успев начаться. Это был лишь краткий, необходимый привал перед броском на амбразуры. Впереди его ждала златоглавая Москва, тяжелая встреча с властной Минни, которая попытается вновь надеть на него невидимые кандалы послушного сына. А затем — самое сложное, самое страшное политическое испытание. Возвращение в Петербург и жесткий, мужской разговор с братом, императором Ники.

Именно от исхода этого разговора с миропомазанным царем в тиши Зимнего дворца теперь зависело всё. Зависело то, станет ли этот хрупкий мир свидетелем рождения новой, грозной, стальной силы, способной переломить хребет наступающему ХХ веку, или же великая Российская Империя, вместе со всеми Романовыми, казаками, дредноутами и гитарами, окончательно и безвозвратно погрузится в кровавую темень неизвестности. Георгий поправил воротник пиджака. Он был готов к бою.

Глава 17

Маска для Императрицы и суд над Империей

Императорский литерный поезд, изрыгая в потемневшее небо густые, тяжелые клубы черного маслянистого дыма, с яростным металлическим лязгом неумолимо пожирал версты. Стальная машина проносилась сквозь самое сердце России, разрезая пополам нищие, серые деревеньки под покосившимися, почерневшими от времени соломенными крышами. За окнами тянулись бесконечные, утопающие в весенней распутице бескрайние поля, темнели угрюмые перелески, мелькали кресты погостов и маковки сельских церквушек. Эта была та самая, настоящая, глубинная Русь, кормившая своим горбом блистательный столичный фасад.

На редких узловых станциях, где тяжелый состав, скрипя колодками, вынужденно замедлял свой стремительный бег, разворачивалась привычная картина. Местные путейские начальники, жандармские офицеры в парадной форме и мелкие чиновники, вытянувшись во фрунт на дощатых перронах, замирали, отдавая честь проносящемуся мимо бронированному вагону с золотыми двуглавыми орлами. Они не видели пассажира, но подобострастно салютовали самому символу власти.

Георгий сидел в глубоком, мягком кресле своего салона, погруженный в абсолютную тишину, нарушаемую лишь гипнотическим, монотонным перестуком колес. Он не отрываясь смотрел в большое зеркальное окно, но видел там не проносящиеся мимо полустанки. В темном, вибрирующем стекле отражалось его собственное лицо — бледное, с заострившимися скулами, но с жестким, тяжелым, совершенно не свойственным юноше его возраста взглядом. Его мысли, обгоняя пыхтящий локомотив на сотни верст, уже были там, в древней столице. В Москве, где под сводами Кремлевского дворца его с нетерпением, тревогой и властным раздражением ждала мать.

Предстоящая встреча с ней вызывала у него, солдата, прошедшего через ад современных войн, гораздо большее, ледяное внутреннее напряжение, чем любой, самый жесткий разговор с напыщенным боевым генералом или упрямым министром. От генерала можно было отмахнуться приказом. От матери отмахнуться было нельзя.

Георгий лихорадочно, как штабист перед решающим сражением, перебирал в голове всё, что знал о Марии Федоровне из учебников истории, и то, что щедро, обрывками воспоминаний, запахов и эмоций подкидывала ему ожившая память тела прежнего Цесаревича. Он пытался до конца осознать масштаб трагедии, воли и влияния этой миниатюрной женщины, которую в девичестве звали датской принцессой Дагмар, а в узком, закрытом кругу царской семьи привычно именовали Минни.

Её жизнь в России, под сверкающей толщей бриллиантов и горностаевых мантий, была страшной, непрерывной чередой чудовищных потерь. Эти потери не сломали ее, а выковали из изящной скандинавской принцессы человека с железным, непрогибаемым характером диктатора.

Сначала — внезапная, нелепая смерть ее первого жениха, Цесаревича Николая Александровича, старшего брата ее будущего мужа. Затем смерть любимого супруга — императора Александра III. Этот могучий, исполинский человек-гора, царь-миротворец, из которого, казалось, «гвозди можно было делать», человек, который на своих могучих плечах удержал падающую крышу вагона при крушении в Борках, сгорел от нефрита почек в неполные сорок девять лет, оставив её одну, в черном вдовьем платье, на ледяной, продуваемой ветрами вершине абсолютной власти. А до этого была еще одна, глубоко запрятанная, маленькая, почти стертая из официальной парадной памяти рана: смерть её годовалого сына, младенца Александра. Это стало первым, но далеко не последним жестоким ударом судьбы по её хрупкому материнскому сердцу.

И вот он, Георгий. Любимый сын Жорж. Он должен был стать её третьей, неизбежной, окончательной потерей. Она уже мысленно оплакивала его. Георгий помнил из «архива» прежнего хозяина тела эти удушливые, полные затаенного ужаса прощания. Отправляя его в горную тишину Абастумани, подальше от сырого петербургского климата, Мария Федоровна, как и весь консилиум лейб-медиков, прекрасно понимала: они выносят ему смертный приговор. Это была не ссылка на лечение, это была комфортабельная отправка в хоспис. В письмах, летевших из Гатчины на Кавказ, сквозь строгие, сдержанные фразы сквозило черное, безысходное отчаяние матери, которая ежедневно заказывала молебны в соборах, прощаясь с сыном, тающим на глазах от неумолимой чахотки.