— Лазарев? — Сандро, чье худое, породистое лицо еще хранило свежие следы недавнего эмоционального потрясения от невероятных песен Жоржа, мгновенно подобрался, превращаясь из восторженного слушателя в осторожного политика. — Петр Михайлович легок на помине, ничего не скажешь. Видать, казенный телеграф из Новочеркасска сработал куда быстрее, чем мы с тобой предполагали, Жорж. В Гатчине уже точно знают, что Цесаревич, вопреки всем утвержденным высочайшим маршрутам, предпочел целебный морской воздух мятежного Крыма петербургским промозглым туманам.
Ксения встревоженно, с легким испугом перевела взгляд с нахмурившегося мужа на брата, инстинктивным, защитным жестом прижимая бледную ладонь к округлившемуся животу. В её огромных, темных глазах Романовых, которые еще минуту назад сияли от слез радости и умиления, вновь поселилась темная, липкая тень беспокойства за «милого Ге». Она слишком хорошо знала, чем оборачивается гнев их властной матери.
— Пусть проходит, — Георгий неторопливо поднялся с кожаного дивана. Движения его были плавными, но в них таилась скрытая угроза затаившегося барса. Он привычным жестом поправил отвороты пиджака и расправил широкие плечи. В его потемневшем взгляде уже не осталось ни единой капли той братской нежности и открытости, которую он испытывал к сестре и зятю всего мгновение назад. Теперь на пороге стоял не воскресший родственник. На пороге стоял Августейший Атаман, прошедший ад будущих войн, ледяной прагматик, готовый к жесткой встрече с живым, воплощенным «фасадом империи».
— Петр Александрович, — Георгий кивнул застывшему в дверях адъютанту, — приглашайте господина губернатора. Посмотрим, с какими срочными вестями пожаловал к нам на ночь глядя хозяин Тавриды.
Сандро одобрительно кивнул Базилевскому, одновременно поправляя свой безукоризненный английский твидовый костюм, который даже без эполет сидел на нем как влитой адмиральский мундир. Александр Михайлович прекрасно понимал правила этой игры: этот ночной визит — вовсе не простая дань протокольной вежливости местного чиновника. Это первая, осторожная попытка Петербурга закинуть щупальца, прощупать почву под ногами внезапно исцелившегося, своевольного Наследника. Попытка понять, кто именно вернулся с Кавказа.
— Помни, Жорж, — быстро, едва шевеля губами, шепнул Александр Михайлович, пока ротмистр выходил в коридор. — Лазарев — человек старой, николаевской еще закалки. Да, он сын того самого великого адмирала Михаила Лазарева, который открыл Антарктиду и выстроил Черноморский флот, но сам Петр Михайлович — по духу не моряк. Он прежде всего хитроумный царедворец, сенатор и до мозга костей бюрократ. С ним категорически нельзя говорить так же прямо и откровенно. Он взвешивает каждое слово.
Георгий лишь криво, понимающе усмехнулся. В его прошлой жизни, в XXI веке, он повидал достаточно штабных крыс и лощеных политиков, продававших солдатские жизни за кресла в кабинетах. Он отлично знал, как именно нужно говорить с высшими чиновниками. Он уже насмотрелся на их «чудовищную некомпетентность», прикрытую золотым шитьем, на каждой узловой станции от Владикавказа до самого Ростова.
Дверь распахнулась шире, и в кабинет тяжелым, уверенным шагом вошел губернатор Лазарев. Это был весьма статный, представительный мужчина в летах, с пышными, тщательно расчесанными усами а-ля Александр III и тяжелым, властным взглядом человека, привыкшего безраздельно повелевать огромным, богатейшим краем. На его груди тускло поблескивали звезды орденов. Но, переступив порог и увидев Цесаревича, небрежно стоявшего у заваленного чертежами линкоров стола, всесильный губернатор на мгновение явственно замешкался. Шаг его сбился.
Лазарев, регулярно получавший медицинские бюллетени Двора, готовился увидеть ходячего мертвеца. Бледного, изможденного юношу с ввалившимися щеками, кутающегося в плед и заходящегося в кровавом кашле. Но вместо этого на него в упор смотрел совершенно здоровый, широкоплечий молодой мужчина с цепким, ледяным, пронизывающим насквозь взглядом диктатора. Та невидимая, подавляющая аура власти и скрытой физической силы, что исходила сейчас от Георгия Александровича, заставила старого сановника инстинктивно сжаться.
— Ваше Императорское Высочество! Ваше Величество! — Лазарев поспешно, скрывая растерянность, склонился в глубоком, подобострастном поклоне, едва не метя усами ковер. — Простите великодушно за столь поздний, поистине внезапный визит, нарушивший ваш августейший покой. Но священный долг службы и безмерная радость всего крымского дворянства от вашего счастливого прибытия в наш благодатный край просто не позволили мне медлить ни минуты!
— Оставьте эти пыльные протоколы для официальных приемов, Петр Михайлович, — голос Георгия прозвучал сухо, гулко и по-военному четко, словно лязг затвора в тишине. Никаких ответных любезностей. Никакой привычной романовской деликатности. — Мы здесь находимся в узком кругу семьи, а не в тронном зале. Но раз уж вы, губернатор огромной губернии, бросили все дела и прибыли ко мне в столь неурочный, ночной час, значит, у вас в кармане лежит нечто неизмеримо более важное, чем простые, заученные поздравления с моим здравием. Оставим политес. Я слушаю вас.
Лазарев, выдержав секундную паузу и сглотнув, подошел к дубовому столу и с почтительным полупоклоном, двумя руками, протянул Георгию плотный, запечатанный сургучом конверт с императорскими вензелями.
— Ваше Императорское Высочество, вы, как всегда, проницательны. Это личная, весьма срочная правительственная телеграмма от Ея Императорского Величества, Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны. Она передана по специальному литеру «молния». Матушка ваша уже изволила благополучно прибыть в первопрестольную Москву. И ныне она ожидает вас именно там, в Кремлевском дворце, выражая по телеграфу крайнее, неподдельное беспокойство по поводу вашей внезапной задержки в пути и изменения маршрута.
Георгий не дрогнув мускулом на лице, принял конверт. Медленно, не суетясь, взломал тяжелую сургучную печать большим пальцем.
Строки, отпечатанные бездушной машиной телеграфиста, но несомненно продиктованные лично Марией Федоровной — знаменитой «Минни», бывшей датской принцессой Дагмар, — дышали не только тревожной материнской любовью к любимому сыну. В них звенела стальная властность женщины-матриарха, привыкшей, чтобы её воля исполнялась всей империей незамедлительно и беспрекословно, будь то министры, генералы или собственные венценосные дети.
«Жорж, мальчик мой. Жду тебя в Москве. Твое странное молчание и непонятная, никем не санкционированная задержка в Крыму глубоко ранят и тревожат моё сердце. Доктора в ужасе от твоей беспечности. Бросай всё и приезжай скорее. Мамá».
Георгий мысленно усмехнулся. Москва. Почему не привычная Гатчина или не Аничков дворец в Петербурге? Ответ был очевиден для человека, знающего геополитику Двора. Москва — сердце России, древняя столица. Принимая выздоровевшего Наследника там, среди колоколов Кремля, Мария Федоровна хотела превратить его возвращение в национальный, политический триумф. И одновременно — публично продемонстрировать всем, включая слабовольного старшего сына-императора Ники, кто именно в этой семье контролирует «чудесно спасенного» престолонаследника. Она плела свою паутину, готовясь использовать его как фигуру на шахматной доске против либералов Витте и немецкого влияния молодой императрицы Аликс.
— Ты сильно волнуешь маму, Жорж, — Ксения мягко, виновато улыбнулась брату, подходя ближе. Она ласково положила свою изящную, унизанную кольцами руку на его широкое плечо. — Она всегда была свято уверена, что вольнодумный Крым и влияние моего Сандро — это крайне опасное, гремучее сочетание для твоего душевного спокойствия и режима.
Георгий тяжело вздохнул, аккуратно складывая телеграфный листок вчетверо и пряча его в боковой карман пиджака. Он почти физически чувствовал, как уютная, защищенная атмосфера Ай-Тодора, бережно созданная этим вечером за круглым столом, вином и песнями под гитару, начинает безвозвратно ускользать, растворяясь в воздухе как дым. Наступала реальность. Суровая, беспощадная реальность 1899 года, где ему предстояло в одиночку разворачивать махину государства, несущегося в пропасть.
