— У нас конфликт, Жорж. И это мягко сказано. Точнее — я бьюсь головой о глухую, непробиваемую стену, — Сандро сжал кулаки. — Я регулярно, с цифрами в руках, подаю ему рапорты о критической необходимости внедрения искровой радиосвязи на эскадрах. Я кричу о том, что проклятые японцы прямо сейчас заказывают на верфях в Англии корабли с оперативной скоростью в восемнадцать узлов, а мы, как идиоты, до сих пор продолжаем строить по устаревшим проектам тихоходные, пузатые утюги, перегруженные лишней артиллерией разных калибров. И что, ты думаешь, я слышу в ответ от нашего генерал-адмирала? Он хлопает меня по плечу и говорит: «Сандро, ты слишком молод, ты безнадежный фантазер. Море не любит спешки и суеты. Оставь эти искры телеграфистам! Ступай-ка лучше командовать броненосцем береговой обороны и не лезь в большую стратегию!».

— А Ники? — тихо, но очень веско спросил Георгий, глядя Сандро прямо в глаза. — Он ведь Самодержец. Император Всероссийский. Одно его слово, один росчерк пера на высочайшем указе — и дражайший дядя Алексей с почетом отправится на заслуженную пенсию пить шампанское на вилле в Ницце, освободив тебе дорогу.

Александр Михайлович горько, безрадостно рассмеялся, отвернувшись и глядя на далекий морской горизонт, где едва виднелся белый парус рыбацкой фелюги.

— Ники… — Сандро замолчал на мгновение, подбирая слова. В его голосе звучала и любовь к племяннику, и глухое отчаяние. — Наш с тобой дорогой Ники больше всего на свете боится скандалов. Он панически боится огорчить семью, пойти против маменьки или авторитета старших дядей. Для него устроить публичный выговор и отставку Алексею — это не государственная необходимость, это личная трагедия и нарушение семейного мира. Понимаешь? Он выслушивает меня в своем кабинете. Он кивает, соглашается со всеми моими доводами… Его глаза при этом становятся такими глубокими, грустными и понимающими, что мне хочется его по-братски обнять. А на следующий же день этот самый «понимающий» Император покорно подписывает приказ Алексея на закладку очередного бессмысленного, слабо вооруженного крейсера-яхты для прогулок по Балтике! Это трусость, Жорж. Тихая, интеллигентная, вежливая, чисто семейная трусость. Но эта трусость стоит нам всем будущего. И она будет стоить нам большой крови.

Георгий сидел неподвижно, глядя на сверкающее море, и в его тренированном мозгу, словно на сдвоенном экране, накладывались друг на друга две абсолютно разные картинки.

Одна — здесь и сейчас: уютная, увитая виноградом терраса, мелодичный звон хрустального бокала, древние римские монеты и умный, злой, отчаявшийся Сандро. А другая картинка всплывала из его исторической памяти: чудовищная, горящая мазутом вода Цусимского пролива, исковерканные, разорванные внутренними взрывами железные борта русских кораблей, черные клубы дыма до небес и тысячи безвестных матросов, захлебывающихся в ледяных водах Японского моря под равнодушным прицелом орудий адмирала Того.

Он знал, что это случится. Это был исторический факт, записанный кровью. Он знал, что всего через пять лет эти самые «тихоходные утюги» броненосцев, спроектированные при дяде Алексее, станут гигантскими братскими могилами для экипажей. Но как, черт возьми, как это объяснить умному человеку 1899 года, не выглядя при этом буйным сумасшедшим, начитавшимся фантастических романов Жюля Верна?

— Я прекрасно знаю и понимаю всё, что ты чувствуешь, Сандро, — Георгий медленно повернулся к собеседнику. Его взгляд стал тем самым — ледяным, «хищным» и сканирующим, от которого инстинктивно ежились старые врачи в Абастумани и бледнели губернаторы на станциях. — Ты находишься на капитанском мостике. Ты своими глазами видишь по курсу смертельный айсберг, кричишь об этом, а капитан корабля благодушно велит оркестру громче играть вальс. Но у нас с тобой теперь есть одно неоспоримое преимущество перед ними.

— Какое же? — Сандро скептически поднял бровь, явно не веря в чудеса. — Мы больше не будем просить, — жестко, как саблей рубанул, отрезал Георгий. — В Петербурге я поговорю с братом Ники совершенно иначе. Я не буду жаловаться ему на дядю Алексея и взывать к его логике. Я предложу ему программу, от которой он просто физически и политически не сможет отказаться. Мне нужны все твои цифры, Сандро. До последнего рубля и дюйма. Все твои так называемые «фантазии»: искровое радио, подводные миноноски, новейшая скорострельная артиллерия, проекты новых баз. Я стану твоим политическим тараном, твоим ледоколом в столице. Дядя Алексей может безнаказанно игнорировать племянника-фантазера, но он не сможет игнорировать прямое давление Цесаревича, Атамана казачьих войск и любимца матери.

Сандро долго, в полной тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад, всматривался в изменившееся, жесткое лицо Георгия.

— Ты стал опасен, Жорж, — наконец, с расстановкой произнес Александр Михайлович. И в его голосе прозвучало не осуждение, а глубокое, искреннее уважение. — И я тебе так скажу: это лучшее, что случалось с фамилией Романовых за последние тридцать лет со дня смерти Александра Второго. Ладно. Хватит лирики. Пойдем в мой рабочий кабинет. Я покажу тебе те самые чертежи, которые наш многомудрый Алексей брезгливо назвал «детскими картинками».

Георгий порывисто поднялся из-за стола, чувствуя, как внутри него, словно шестерни гигантского механизма, начинает выстраиваться четкий, поэтапный план действий. Он еще не знал всех грязных методов подковерной столичной борьбы, не понимал до конца, как именно он будет рубить головы этой многоглавой бюрократической гидре империи, но он уже твердо нащупал свою первую, главную точку опоры. Сандро и флот.

Та пугающая темень неизвестности, о которой он думал ночью в вагоне, никуда не делась, но теперь в этой абсолютной темноте у него зажегся надежный маяк.

— Идем, — коротко кивнул Георгий. — Пора заканчивать с дегустацией вин и переходить к реальной стратегии.

Рабочий кабинет Сандро, расположенный в северном крыле дома, совершенно не походил на покои Великого князя. Он напоминал оперативный штаб боевого адмирала и чертежную лабораторию сумасшедшего ученого одновременно. По всем стенам, от пола до потолка, висели подробнейшие лоции Тихого океана и карты морских течений, а на огромном, сколоченном из неструганых досок дубовом столе, небрежно придавленные тяжелыми деревянными моделями миноносцев, ослепительно белели огромные листы ватмана, исчерченные карандашом и тушью.

Георгий подошел к столу и склонился над одним из развернутых листов. И в ту же секунду по его спине, несмотря на крымскую жару, пробежал ледяной, мурашечный холодок узнавания.

Перед ним на чертеже в боковой и верхней проекциях был изображен проект линейного корабля. Корабля, который в его «прошлом» будущем, в реальной истории, появится на свет лишь спустя семь долгих лет, будет построен британцами и навсегда, бесповоротно изменит весь облик морских сражений ХХ века. Это была концепция «all-big-gun» — судна, вооруженного исключительно тяжелыми, однородными орудиями главного калибра, без бессмысленных батарей среднего калибра, разбросанных по бортам. В будущем гордые англичане назовут такой корабль «Дредноутом» — «Неустрашимым», и одним фактом его спуска на воду превратят все существующие броненосные флоты мира в груду плавающего, устаревшего металлолома.

Но сейчас, в августе 1899 года, этот проект существовал лишь в гениальной голове опального Великого князя Александра Михайловича и на этих вот заляпанных китайской тушью листах ватмана в крымской глуши!

Георгий впился взглядом в линии чертежа. Ум солдата мгновенно оценил огневую мощь.

— А если увеличить калибры главного пояса с нынешних двухсот трех миллиметров до полновесных трехсот пяти? Двенадцатидюймовки? — Георгий уверенно, словно заправский корабел, ткнул пальцем в чертеж носовой орудийной башни. — Что, наш Путиловский завод или Обуховский арсенал технически не потянут таких стволов?

Александр Михайлович искренне, широко улыбнулся, и в его глазах блеснул настоящий профессиональный азарт инженера.