— Ты молчишь, Жорж? О чем ты задумался? — тихо, с тревогой спросила Ксения, снова накрывая его руку своей теплой ладонью.

Георгий медленно перевернул свою руку и крепко, ободряюще сжал ее тонкие пальцы. Лицо его разгладилось. — Я просто думаю о том, как невероятно нам повезло, Ксения, — произнес он, глядя ей в глаза. — Повезло, что мы есть друг у друга в этом сумасшедшем мире.

Затем он перевел тяжелый, свинцовый взгляд на Александра Михайловича, который остановился у окна. — Сандро. Вернись за стол и сядь.

В голосе Георгия прозвучал такой непререкаемый, властный металл, что старший по возрасту Великий князь, не сказав ни слова, повиновался.

— Мне нужна твоя помощь, Александр Михайлович, — Георгий смотрел на него в упор. — И мне не нужны просто умные советы опытного моряка, с которыми я потом пойду обивать пороги Адмиралтейства. Мне нужен полноправный соратник. Начальник штаба. Дальний Восток — это не просто проблема. Это смертельный, туго затянутый узел, на котором нас попытаются повесить.

Сандро внимательно, прищурившись, посмотрел на деверя. В его глубоких глазах, где только что плескалась желчная обида, вдруг ярко, как магний, вспыхнул азартный, хищный огонек человека, которому после долгих лет тюрьмы предложили побег. — Ты предлагаешь мне, Жорж, выйти из моей почетной крымской опалы через «черный ход»? Используя твое влияние Наследника?

— Я предлагаю тебе гораздо большее, Сандро, — Георгий понизил голос так, чтобы его не было слышно за дверями столовой, хотя там дежурили верные казаки Котова. — Я предлагаю тебе спасти Российскую Империю. Вместе со мной. Мы вырвем флот из рук паралитиков. Мы заставим их строить то, что нужно для войны, а не для парадов.

Сандро усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Звучит как тост для заговорщиков. А хочет ли сам Государь Император Ники этого спасения? Он слишком мягок, Жорж. Он слушает маменьку, слушает дядю Алексея, слушает этих франтов из свиты. Я пытался достучаться до него. У меня не вышло.

— У тебя не вышло, — согласился Георгий, не отводя взгляда. — Потому что ты просил. А я просить не буду. Я попробую сделать так, чтобы брат Ники сам отчаянно захотел этого спасения. У меня есть рычаги, которых не было у тебя. И у меня больше нет времени на реверансы. Теперь попробую я. Ты со мной, адмирал?

Сандро смотрел на протянутую через стол руку Георгия. Секунду он колебался, оценивая бездну, в которую ему предлагали шагнуть. А затем его рука, крепкая рука моряка, намертво сжала ладонь Георгия. — Я с тобой, Наследник. До конца.

Ксения, затаив дыхание, смотрела на них двоих. В ее огромных глазах, отражающих пламя свечей, блестели чистые слезы радости. Она мало что понимала в калибрах корабельных орудий и дипломатических интригах Японии, но женским, безошибочным чутьем она видела главное: ее любимый брат, которого она уже оплакивала, вернулся к жизни и наконец-то нашел общий язык с ее непримиримым, гордым мужем. Они больше не были одиноки.

В ту душную южную ночь в Ай-Тодоре, под сенью древних кипарисов, под непрерывный стрекот цикад, Георгий впервые, всем своим существом почувствовал, что он не один на этой огромной, чужой планете, в этом непонятном времени. У него появился Штаб. У него появилась Семья.

Георгий заснул в ту ночь мгновенно, едва его голова коснулась крахмальной прохладной наволочки. Сквозь открытое окно доносился мерный, вечный, успокаивающий шум прибоя.

И впервые за очень, очень долгое время — с того самого момента, как он очнулся харкающим кровью в кавказских горах, — ему не снилась война. Ему не снились серые украинские пейзажи, разорванный бетон и хищное жужжание пикирующих с неба дронов-камикадзе.

Ему снилось густое, ультрамариновое синее море. И белоснежные паруса на горизонте, которые шли ровным кильватерным строем и больше никогда не были одинокими.

Глава 14

Кровь земли и тень «Дредноута»

Утро в Ай-Тодоре началось с ранней, бодрящей прогулки к скалистым обрывам, откуда открывался головокружительный вид на бескрайнюю морскую даль. Однако к полудню безжалостная, плавящая воздух крымская жара загнала мужчин под спасительный навес широкой террасы, примыкающей прямо к прохладному винному погребу. Здесь, в густой тени, переплетенной лозами дикого винограда, было удивительно прохладно, а вид на сверкающее море за пиками кипарисов настраивал на неспешный, философский лад.

На массивном каменном столе, за которым они сидели, вместо привычных для офицеров штабных карт, свежих газет или табакерок, лежали странные, чужеродные предметы: потемневшие от времени, стертые медные монеты, осколки грубой расписной керамики и налет густой зеленой патины на обломке какого-то тяжелого бронзового инструмента.

— Гляди, Жорж, — Сандро бережно, двумя пальцами взял в руки небольшой, покрытый белесым известковым налетом черепок. В его глазах светилась страсть истинного исследователя. — Это не просто мусор, выброшенный морем. Это клеймо XI Клавдиева легиона Римской империи. Здесь, прямо на этих скалах, под нашими ногами, стояли люди в лориках и калигах, которые искренне верили, что их великая империя вечна и нерушима. Они строили капитальные водопроводы и термы там, где сегодня наши хваленые петербургские чиновники с их бюджетами не могут проложить приличную грунтовую дорогу без того, чтобы не украсть половину сметы.

Георгий взял тяжелую монету, ощущая подушечками пальцев неровный, стертый тысячелетиями профиль давно забытого кесаря. В его «прошлом» будущем, в двадцать первом веке, такие вещи лежали в стерильных музеях под пуленепробиваемым стеклом, снабженные электронными табличками. А здесь Сандро просто доставал их прямо из сухой крымской земли, вскапывая землю под новые лозы.

— Археология — жестокая наука. Она учит смирению правителей, — Сандро усмехнулся, ловко вытаскивая пробку и разливая по пузатым бокалам густое, маслянистое, почти черное на просвет вино. — Попробуй. Это «Каберне» с моего дальнего участка у горы. Я в шутку называю его «кровью земли». Лозы посажены прямо на древнем некрополе.

Георгий осторожно пригубил. Вино было поразительно тяжелым, терпким, с ярко выраженным привкусом вяленого чернослива, вишневой косточки и какого-то дикого, нагретого солнцем камня. После чистой, прямолинейной водки, которую он глушил со стариками-казаками в донском курене, этот напиток казался слишком сложным, аристократичным, но невероятно приятным. Оно согревало горло и прочищало мысли.

— И всё же, ты хотел говорить не о римлянах и не о виноделии. Ты хотел говорить о флоте, Жорж, — Сандро с легким стуком поставил бокал на каменную столешницу, и его лицо мгновенно, как по щелчку тумблера, утратило расслабленную мягкость увлеченного коллекционера. Перед Георгием снова сидел жесткий флотский офицер. — Так вот, слушай меня внимательно. Наш хваленый флот сегодня — это не инструмент ведения войны. Это просто дорогой, бессмысленный парадный выезд для дипломатических визитов к августейшим родственникам в Кобург или Копенгаген. Игрушки для смотров. А руководит всем этим чудовищным балаганом наш с тобой дражайший дядюшка, генерал-адмирал, Великий князь Алексей Александрович.

Георгий молча, с пониманием кивнул. Из своего обширного курса истории, вбитого в голову профессором Кадиным, он прекрасно помнил меткое прозвище, которое в обществе дали генерал-адмиралу — «Семь пудов августейшего мяса». Алексей Александрович был человеком, который любил Париж, общество пышных французских балерин, азартные игры и роскошные обеды с трюфелями гораздо больше, чем математику баллистики, расчеты метацентрической высоты броненосцев или скучную крупповскую броневую сталь. А свой покой, сибаритский комфорт и мнимую важность он охранял так же яростно, как мифический дракон охраняет свое награбленное в пещере золото.