— Видел недавно рекламу твоих вин в петербургских ведомостях, — заметил Георгий, отрезая кусок рыбы. — Изрядно хвалят.

— Что газетная реклама! Это для купцов, — пренебрежительно отмахнулся Александр Михайлович. В его глазах вспыхнул искренний мальчишеский азарт творца. — Ты сам оцени, Жорж.

Сандро сделал едва заметный знак глазами, и безмолвный лакей в белых перчатках мгновенно наполнил высокие хрустальные бокалы мужчин золотистым, играющим на свету вином. — Мой самый лучший совиньон этого года. Лоза прижилась идеально. Я клянусь честью, французам из долины Луары не уступит ни в букете, ни в послевкусии! Прошу!

Георгий поднял бокал, вдохнул тонкий аромат луговых трав и цитрусов, сделал глоток и одобрительно кивнул. Вино действительно было великолепным — холодным, сухим, с идеальным балансом кислоты. — Отлично! Просто напиток богов, Сандро. Мои комплименты виноделу.

— О, это только начало! — рассмеялся Великий князь, довольный похвалой. — Ты еще не то скажешь, Жорж, когда попробуешь мое новое мерло из западных виноградников! Оно густое, как кровь, и терпкое, как…

— Дорогой, — мягко, с улыбкой перебила его Ксения, — ты, кажется, вознамерился превратить тихий семейный ужин в сельскохозяйственную выставку и дегустацию? Жорж только с дороги.

— А почему бы и нет, милая? — Сандро ничуть не смутился. Он нежно, с нескрываемым обожанием накрыл своей широкой, загорелой ладонью маленькую ручку жены, лежащую на скатерти.

Георгий замер, наблюдая за ними. Они смотрели друг на друга с такой искренней, пульсирующей любовью, словно были наивными молодоженами, а не супругами со стажем, ожидающими очередного ребенка. В мире Романовых, где браки заключались министрами иностранных дел, а мужья годами жили с балеринами, эта абсолютная преданность и нежность были аномалией. Чудом, выжившим в токсичной среде высшего света.

— Мамá в Гатчине сходит с ума от беспокойства и гнева, ты же знаешь ее характер, — Ксения с улыбкой, заботливо подкладывала брату лучший кусок кефали. — Она прислала мне три телеграммы за день. Она совершенно уверена, что твой внезапный, скандальный заезд в Крым вместо столицы — это тлетворное влияние Сандро. Она всегда считала его неисправимым «возмутителем спокойствия» и бунтарем.

— И Ее Императорское Величество, как всегда, абсолютно права в своих оценках, — Сандро изящно пригубил вино, но улыбка исчезла с его лица, уступив место жесткой линии губ. — Я возмущаю их сонное, сытое спокойствие. Потому что это спокойствие в нынешней России — это болото. Это смертельный застой, Жорж. Мы почиваем на истлевших лаврах былых побед Суворова и Скобелева, мы танцуем мазурку, пока другие нации строят стальное будущее и точат штыки.

Сандро отставил бокал и впился своим колючим, немигающим взглядом в лицо Георгия. — Но хватит о моих виноградниках и матушкиных страхах. Ты изменился, Жорж. И я говорю не о румянце. У тебя глаза другие. Расскажи мне про Абастумани. Что там произошло на самом деле? Как ты это сделал? Светила столичной медицины, эти надутые индюки с лейб-медицнскими значками, ведь уже давно потеряли всякую надежду. Тебя списали в расход.

— Мы не теряли надежду, Жорж, никогда… — тихо, с болью в голосе поправила мужа Ксения. — Конечно, милая. Мы — семья. Но двор тебя похоронил, — безжалостно констатировал Сандро.

Георгий отложил серебряную вилку. Он посмотрел на Александра Михайловича. В неровном, трепещущем свете свечей худое, породистое лицо Великого князя казалось лицом глубокого мыслителя и отчаянного, безрассудного авантюриста одновременно. Именно такой сплав интеллекта и готовности к риску был нужен Георгию.

— Я не пил чудодейственных эликсиров, Сандро, — спокойно, ровным, почти пугающим своей холодностью голосом ответил Георгий. — Я просто в один прекрасный день лежал в кровати, харкал кровью в таз и вдруг решил, что умирать мне сейчас категорически некогда. И запретил своему телу это делать.

Сандро насмешливо приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения. Ксения замерла.

— Враг не будет деликатно ждать, пока Наследник престола попьет кумыса и поправит здоровье на водах, — продолжил Георгий, чеканя каждое слово. Он оперся локтями о стол и подался вперед, вторгаясь в личное пространство Сандро. — Ты, Александр Михайлович, два года жил в Японии. Ты не из окна посольской кареты на них смотрел. Ты видел их порты, их верфи, их людей, их новый флот, который им строят англичане на Эльсвике. Ты говорил с императором Мэйдзи. Скажи мне честно, без ура-патриотической чепухи, которой кормит Ники дядя Алексей Александрович. Скажи мне как моряк моряку — мы действительно сильнее макак, как пишут в петербургских газетах?

Воздух в столовой внезапно потяжелел. Звон цикад за окном словно отдалился. Александр Михайлович помрачнел так, будто на его лицо легла свинцовая тень. Светские маски были сброшены в одно мгновение. Разговор о семье, вине и здоровье мгновенно, без перехода, перетек в то, что невыносимо, до кровавых мозолей болело у них обоих.

— Мы сильнее числом бумажных вымпелов в справочнике «Джейн», Жорж. И всё, — сухо, с нескрываемой горечью отрезал Сандро. Он нервно отодвинул тарелку и сцепил пальцы в замок. — Но они тотально сильнее нас духом, дисциплиной и скоростью принятия решений. У них каждый матрос, каждый кочегар в трюме четко знает, за что он завтра пойдет на дно. Для них император — бог, а смерть в бою — высшая честь. Древний самурайский дух никуда не исчез, он просто пересел с лошадей на броненосцы и вооружился торпедами Уайтхеда. Они работают, как единая, фанатичная машина.

Сандро вскочил из-за стола, не в силах сдерживать бушующую внутри ярость. Он начал мерить шагами небольшую комнату.

— А что у нас⁈ — Великий князь махнул рукой в сторону невидимого Петербурга. — У нас в Адмиралтействе, где сидят эти выжившие из ума старцы в эполетах, до сих пор на полном серьезе спорят, нужны ли нашему флоту искровые радиостанции Попова! «Зачем нам эти искры, баловство одно, мы лучше по старинке, надежными флажными сигналами по мачтам передадим!» — вот их ответ! Японцы закупают новейшую крупповскую броню и начиняют снаряды мелинитом, который плавит сталь, а наши интенданты воруют на угле, закупая пыль, от которой котлы теряют ход! Если мы столкнемся с ними на Дальнем Востоке сейчас, с нашими недостроенными базами в Порт-Артуре и растянутыми коммуникациями… Жорж, это будет бойня. Они пустят наши тихоходные эскадры на дно. И это не пессимизм. Это математика.

Георгий сидел неподвижно, впитывая каждое слово, каждую эмоцию Сандро. Он слушал этот точный, безжалостный диагноз, который полностью совпадал с тем, что он знал из истории, и в нем росло странное, совершенно новое, пугающее своей силой чувство.

Он, жесткий, прагматичный солдат из кровавого 2026 года, человек, привыкший к тотальному одиночеству, к смерти товарищей, к суровому, безэмоциональному мужскому братству в окопах, вдруг со всей очевидностью ощутил небывалую, щемящую нежность к этим двоим людям, сидящим перед ним.

К Ксении, с ее мягким, грудным голосом, пахнущей лавандой, с ее безграничной, всепрощающей сестринской любовью, которая готова была защищать его от всего мира. К Сандро — этому блестящему, злому, колючему интеллектуалу, патриоту до мозга костей, который, как лев в клетке, метался в тесных, удушающих рамках своего великокняжеского титула, не имея возможности спасти флот, который любил больше жизни.

С внезапным, ошеломляющим удивлением Георгий понял: он влюблен в них. Не романтически, конечно. А той глубокой, безусловной, древней кровной любовью, которой у него — сироты, детдомовца, наемника — никогда не было в его прошлой, «настоящей» жизни. Они были его семьей здесь. Они перестали быть для него плоскими «историческими личностями», именами и датами из затертого учебника истории. Они стали живыми, дышащими, теплыми, искренними людьми, которые беззаветно верили ему.

И он не мог позволить их убить. Не мог позволить, чтобы Сандро прошел через горечь революции, а Ксения закончила свои дни в нищей лондонской эмиграции.