— Гениально, Ваше Высочество… — прошептал ротмистр, глаза которого восхищенно блеснули. — Они будут в ярости, но ничего не смогут возразить против заботы о здоровье Ее Императорского Высочества Ксении Александровны. — Вот именно, ротмистр. Иди и пиши.

Когда за Базилевским закрылась дверь, Георгий снова взял со стола телеграмму.

«Пусть Гатчина подождет, — подумал он, глядя на пляшущие буквы. — Пусть маменька перебирает портреты немецких невест, а дядя Алексей пьет шампанское. Мне не до них. Нам нужно встретиться с человеком, который видел реальный мир дальше собственного забора, украшенного двуглавыми орлами».

Георгий прекрасно понимал: в Крыму, среди кипарисов и цветущих магнолий, его ждет вовсе не праздный семейный отдых с чаепитиями на веранде. Его ждет первый, по-настоящему серьезный разговор о будущем русского броненосного флота. О калибрах орудий, о толщине брони, о качестве угля и о той страшной, нарастающей угрозе, что уже зреет на скалистых берегах Тихого океана.

Александр Михайлович был идеальным кандидатом в его зарождающийся теневой штаб. Сандро был неординарен, амбициозен, дьявольски умен и, что самое главное, — он был невероятно зол. Зол на косную, тупую бюрократию, разрушающую дело всей его жизни. А умный, профессиональный и злой человек — это идеальный, совершенный союзник для солдата, решившего ни много ни мало — переписать кровавую историю двадцатого века.

Мощный паровоз, который должен был послушно везти Августейшего Наследника в золотую клетку столицы, протяжно, с каким-то торжествующим надрывом прогудел в ночи. Поезд дрогнул, лязгнул буферами и, набирая ход, покатился по блестящим рельсам на юг. Он мчал Георгия к единственному человеку во всей этой огромной, ослепленной монаршей семье, способному без паники и истерики понять, что Империя, звеня шпорами и играя вальсы, стоит на самом краю черной бездны.

Крымское солнце в Ай-Тодоре обещало быть обжигающе жарким, а предстоящий разговор — судьбоносным. Гамбит был разыгран. В этой шахматной партии Георгий сделал свой первый, неожиданный для всех ход конем. И отступать он не собирался.

Глава 13

Тепло Ай-Тодора

Осколок рая и тень Цусимы

Крым встретил Георгия не холодным, казенным блеском Севастопольских доков и не суетой губернских станций, а обволакивающим, бархатным теплом и густым, пряным ароматом нагретой на солнце крымской сосны, можжевельника и морской соли. После суровых, стиснутых льдами кавказских пиков и выжженных, пыльных донских степей эта уютная, скрытая от северных ветров долина казалась чудом. Настоящим осколком потерянного рая, небрежно брошенным Создателем на край огромной, заснеженной империи.

Тяжелый открытый экипаж, запряженный парой породистых рысаков, мерно шуршал шинами по белому щебню. Дорога к великокняжескому имению Ай-Тодор причудливо вилась серпантином между стройными, вытянувшимися по стойке смирно, как гвардейские часовые, темно-зелеными кипарисами. Их острые, почти черные свечи невероятно четко, до рези в глазах, рисовались на фоне пронзительной, ультрамариновой синевы Черного моря. За ними, на пологих, залитых полуденным солнцем холмах, ровными геометрическими линиями расчерчивали землю знаменитые виноградники.

Георгий ехал молча, глубоко вдыхая этот густой, смолистый воздух. В своей прошлой жизни он бывал здесь. Он помнил этот берег другим — застроенным уродливыми бетонными санаториями, перегороженным глухими заборами, пахнущим шашлычным дымом и дешевым кремом от загара. Сейчас же Крым был первозданно, аристократически чист.

Но за этой идиллической, сусальной красотой Южного берега, за всей этой субтропической негой Ливадии, Ореанды и Ай-Тодора, где Романовы прятались от свинцовых петербургских туманов, Георгий-солдат видел другое. Он видел стратегическое подбрюшье Империи. Черное море, запертое турками в Босфоре. Севастополь, еще помнящий позор и кровь проигранной Крымской войны, когда англичане и французы расстреливали парусный русский флот из нарезных штуцеров. Романовы приезжали сюда отдыхать, играть в лаун-теннис и лечить слабые легкие. Георгий же ехал сюда за другим. Ему нужен был адмирал.

Само имение Александра Михайловича, показавшееся из-за поворота, совершенно не подавляло привычным имперским величием. В нем не было ни циклопических колоннад, ни давящего золота, ни мраморных львов. Оно было соразмерно человеку — уютное, светлое, построенное в стиле элегантного английского коттеджа, деликатно спрятанное в густой тени пышной южной зелени, магнолий и платанов.

Едва экипаж, хрустя гравием, остановился у невысокого крыльца, и Георгий, отстранив руку лакея, легко, пружинисто спрыгнул на землю, как парадные стеклянные двери распахнулись. К нему, едва не путаясь в полах легкого светлого платья, бросилась женщина.

Это была Великая княгиня Ксения Александровна. Родная сестра. Ее походка из-за позднего срока беременности стала чуть грузной, трогательно «утиной», но лицо… Лицо Ксении, обрамленное непослушными темными локонами, сияло такой непритворной, светлой, очищающей радостью, что Георгий, циничный солдат из двадцать первого века, видевший в людях в основном лишь грязь и страх, вдруг почувствовал, как в его груди что-то болезненно, горячо дрогнуло.

— Жорж! Господи, Жорж! Живой! Настоящий! — она буквально повисла на нем, крепко обхватив за шею.

Георгий растерялся лишь на долю секунды. Память тела сработала безотказно: он осторожно, бережно, боясь повредить ту драгоценную ношу, которую она несла под сердцем, обнял сестру. От ее волос пахло настоящей крымской лавандой, солнцем и чем-то неуловимо домашним, бесконечно мирным. В этом объятии не было ни грамма того фальшивого, холодного придворного этикета, к которому он успел привыкнуть. Это была чистая кровная любовь.

Сандро — Великий князь Александр Михайлович — стоял чуть позади, на верхней ступеньке крыльца, привычно заложив руки за спину. Его безупречно скроенный штатский английский костюм из серого твида сидел на высокой, атлетичной фигуре так же идеально, как флотский мундир. Лицо Сандро, в отличие от открытого лица жены, было непроницаемым. В глубоко посаженных, прищуренных от яркого солнца глазах светился невероятно острый, колючий, сканирующий ум хищника.

— Ну, здравствуй, «воскресший Лазарь», — голос Сандро был глубоким, с легкой, едва уловимой кавказской хрипотцой. Он спустился по ступеням и протянул руку.

Георгий ответил сильным, мужским рукопожатием. Сандро на секунду задержал его ладонь в своей, словно проверяя крепость мышц, а затем порывисто, по-братски обнял. — Верить истеричным столичным депешам в наше время — дурной тон, — усмехнулся Александр Михайлович, отстраняясь и цепко оглядывая шурина с ног до головы. — Но ты, брат, выглядишь так, будто неизлечимый туберкулез — это просто дурная студенческая шутка. У тебя спина прямая, как мачта, и румянец, как у мичмана после чарки. Что они там с тобой сделали в этом Абастумани? Впрочем, пойдемте в дом. Солнце сегодня злое, Ксении вредно.

Вечер застал их в небольшой, отделанной светлым дубом столовой. Здесь не было бесконечных, продуваемых сквозняками анфилад, ледяного мрамора и пошлой золоченой лепнины Зимнего дворца. В центре комнаты стоял круглый стол под низким шелковым абажуром цвета спелой вишни, отбрасывающим на скатерть мягкий, теплый, интимный круг света. За распахнутыми окнами одуряюще громко стрекотали невидимые цикады, а в створки вливался густой соленый бриз, заставляя пламя свечей в бронзовых шандалах мерно вздрагивать.

Ужин был по-флотски простым, но изысканным, без петербургской тяжеловесной роскоши в виде трюфелей и перепелов. Подавали запеченную на углях свежайшую черноморскую кефаль, еще пахнущую морем водорослями, горячий, ломающийся с хрустом домашний хлеб, огромные блюда с местными персиками, инжиром и виноградом.

Беседа текла легко, как горный ручей, перепрыгивая по темам, как по гладким камушкам. Георгий, используя архив памяти прежнего Цесаревича, непринужденно поддерживал разговор, но сам непрерывно, как аналитик, изучал этих двоих. Он слушал страстные, увлеченные рассказы Сандро о разбивке новых виноградников, о лозах, привезенных из Бордо, о химическом составе крымских почв.