Сын Великого князя Михаила Николаевича, многолетнего и грозного наместника на Кавказе, он всё свое детство и мятежную юность провел в Тифлисе, среди диких гор, черкесок, кинжалов и горячей кавказской крови. Отсюда и пошло его домашнее, с легким грузинским акцентом, семейное прозвище — Сандро. Он не был похож на типичных Романовых: высокий, сухопарый, с пронзительными, умными, вечно насмешливыми глазами на худом, обветренном лице, обрамленном аккуратной темной бородкой.

Но главное отличие заключалось не во внешности. Сандро был моряком. Флотским офицером не по праву рождения, не для парадных смотров в Кронштадте, а до мозга костей, до последней капли крови. И сейчас этот блестящий ум фактически находился в почетной, завуалированной опале, сосланный в райский крымский уголок из-за своих слишком дерзких, слишком радикальных планов реформирования неповоротливого русского флота.

Георгий почувствовал, как глубоко внутри него просыпается давно забытый, холодный и расчетливый охотничий азарт. Тот самый азарт, который он испытывал в прошлой жизни, когда из разрозненных данных аэроразведки вдруг складывалась ясная картина вражеского укрепрайона.

«Сандро… — Георгий мысленно перебирал факты из памяти Цесаревича и из учебников истории будущего, словно вгонял патроны в магазин винтовки. — Моряк. Практик. Он прошел тяжелейшую кругосветку на корвете „Рында“. Он не в казино Монте-Карло сидел, он объездил всю Европу, изучал верфи Англии и Франции. Но главное — он два года прожил в Японии! Неделями стоял на рейде Нагасаки».

Эта мысль ударила Георгия как разряд тока. Япония.

Георгий знал то, о чем в Петербурге даже боялись думать. Он помнил лекции в военном училище. Он знал, что Сандро в 1889 году был лично принят в Токио самим императором Мэйдзи. Великий князь, в отличие от слепых петербургских дипломатов, не очаровывался цветением сакуры, чайными церемониями и улыбками гейш. Сандро ходил по японским арсеналам и судоверфям. Он видел своими глазами, с какой пугающей, нечеловеческой, муравьиной одержимостью эта островная империя строит заводы, закупает английские броненосцы и муштрует армию. Он нутром почуял их самурайские амбиции, их железную волю и их растущую жажду крови.

Вернувшись в Петербург, Сандро бил во все колокола. Он писал отчаянные рапорты, доказывая, что Япония готовится к броску на континент, что столкновение неизбежно. Он умолял усилить Тихоокеанский флот, требовал строить новые базы, закупать быстроходные крейсера, внедрять бездымный порох и оптические прицелы.

И что в итоге? Георгий презрительно скривил губы. В итоге Сандро столкнулся с чугунной стеной Адмиралтейства, во главе которого стоял другой Романов — генерал-адмирал Алексей Александрович. Дядя Алексей, красавец-мужчина, сибарит, весивший семь пудов, человек, чьи мысли были всецело поглощены парижскими бульварами, шампанским «Вдова Клико» и ножками французских балерин, а не толщиной крупповской брони. Для Алексея и его свиты адмиралов тревожные рапорты Сандро были лишь «фантазиями мальчишки», мешающими им спокойно пить коньяк в Морском собрании. «Япошки? Эти желтые макаки? Да мы их шапками закидаем!» — вот и весь ответ империи.

В результате Сандро, хлопнув дверью, разругался с высшим светом и удалился в свой крымский Ай-Тодор, к молодой жене Ксении — родной сестре Георгия, — глотать обиду и наблюдать, как страна слепо марширует навстречу катастрофе.

В своем 2026 году Георгий слишком хорошо усвоил цену качественной, аналитической разведывательной информации. Война выигрывалась не только мужеством солдат; она выигрывалась логистикой, связью и точным знанием намерений противника. А Сандро был ходячей энциклопедией, аналитиком высочайшего класса. Он охотился на тигров в Индии, его принимала сама королева Виктория в Букингемском дворце, он владел великолепной яхтой «Тамара», на которой исследовал каждый дюйм береговой линии, но при всей этой великосветской мишуре он обладал живым, острым, злым умом, абсолютно не затуманенным петербургским снобизмом.

«Такой человек мне сейчас нужен острее, чем воздух, — холодно и прагматично рассуждал Георгий, глядя на мерцающий свет лампы. — Если я добьюсь его возвращения в Петербург, если смогу сломать сопротивление маменьки и дяди Алексея, Сандро — самый лучший, единственный кандидат на командование всем флотом империи. Только он способен за оставшиеся пять лет вычистить авгиевы конюшни нашего Морского министерства, заказать нужные корабли и наладить связь».

Георгий вспомнил цифры из будущего. Цусима. Страшное слово, пахнущее мазутом, утопленниками и национальным позором. Эскадра Рожественского, идущая на убой через три океана на старых, перегруженных углем корытах. Японские снаряды с «шимозой», прожигающие русскую броню как картон. Он не мог этого допустить. Не имел права.

— Петербург подождет, — негромко, но очень веско произнес Георгий, нарушив тишину вагона.

Он тяжело поднялся и подошел к окну. Вид на вечерний Новочеркасск был хорош. Где-то вдалеке горели костры казачьих биваков, слышалось ржание лошадей. Эта земля, этот фасад империи был крепок. Но мысли Георгия уже летели далеко отсюда, за сотни верст, к теплым, соленым водам Черного моря.

Он думал об этой огромной стране, раскинувшейся на шестую часть суши. Российская империя напоминала ему исполинского, прекрасного, но больного кита, выброшенного на песчаную отмель истории. Вокруг него уже собирались стаи хищных чаек — японцы, англичане, немцы, — готовые клевать живую плоть. А внутри самого кита, в его золоченых дворцах-внутренностях, сидели люди, которые спорили о цвете парадных ливрей и запрещали газетные статьи, не понимая, что прилив не начнется, и море их не спасет.

«Если я хочу изменить исход будущей войны, мне нужен человек, который знает врага в лицо, — продолжал размышлять солдат. — Сандро жил среди японцев, он дышал их воздухом. Он видел, как они строят заводы, пока мы в Гатчине играли в серсо и раскладывали пасьянсы. Он — мой единственный ключ к пониманию Дальнего Востока».

Георгий резко обернулся. Лицо его было непроницаемым, а в глазах застыла ледяная решимость. — Ротмистр!

Базилевский, дремавший в кресле в углу, мгновенно вскочил, вытягиваясь во фрунт и щелкая шпорами. — Я здесь, Ваше Императорское Высочество!

— Отменяйте приказ на отправку поезда в сторону Москвы, Петр Александрович. Немедленно. — Как прикажете, Ваше Высочество… А куда…

— Мы едем в Симферополь,в Крым,а потом в Ай-Тодор.

Базилевский замялся. Лицо блестящего кавалериста вытянулось. Он нервно поправил усы, предчувствуя грандиозный, вселенский скандал в столичных верхах. Самовольное изменение маршрута Наследника!

— Ваше Высочество… Простите великодушно, но как же… А что скажут в столице? Ее Величество Вдовствующая Императрица изволили прислать телеграмму, в Гатчине всё готово к встрече… Двор будет в панике. Подумают, что вам стало хуже, не дай Бог…

Георгий усмехнулся. И в этой усмешке, приподнявшей уголок его губ, вдруг промелькнула та самая дикая «разбойничья удаль», та атаманская кровь, о которой они говорили с Базилевским еще пару дней назад под коньяк.

— Паника во Дворце — это их проблемы, Петр Александрович, — мягко, но с нажимом произнес Георгий, возвращаясь в кресло. — А ты сядешь сейчас за стол, возьмешь лучший бланк и напишешь в Петербург депешу. Самую нежную, самую почтительную депешу, на какую только способен твой дипломатический ум. Напишешь, что Цесаревич Георгий, исключительно по настоятельному совету лечащих врачей — скажем, из-за внезапного приступа меланхолии и степной пыли — и по горячему зову родственного сердца, решил навестить глубоко беременную сестру Ксению. Что мне жизненно необходимо подышать целебным морским воздухом перед возвращением в промозглую столицу.

Базилевский открыл рот, пораженный этой циничной, безупречной логикой. Оспорить здоровье Наследника и желание повидать беременную сестру не посмел бы ни один сановник, даже сама грозная Мамá. Это был идеальный, непробиваемый щит.