— На Великой Грязи, там, где Чёрный Ерик, Выгнали ногаи сорок тысяч лошадей… И взмутился Ерик, и покрылся берег Сотнями порубанных, пострелянных людей!

Песню, этот древний, суровый гимн казачьей смерти и жизни, немедленно подхватили. И ее запели не только здесь, в тесной горнице куреня Котовых. Ее подхватили во дворе. Баритоны свитских офицеров, мощные голоса конвоя, старики на улице — казалось, что в этот миг вся станица, от края до края, пела эту старинную, рвущую душу песню о бесконечной войне, о близкой смерти и о неистовой, жгучей жажде жить.

— Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить! С нашим атаманом не приходится тужить!

Георгий закрыл глаза, откинулся на спинку стула и тихо пел вместе со всеми. В его памяти, пробиваясь сквозь время, вдруг ярко всплыло лицо Володьки — его боевого товарища из прошлой жизни. Володька, снайпер из Ростова, обожал эту песню. Ни одно их короткое, тревожное застолье в зоне отчуждения не обходилось без нее. Откуда в Володьке, парне двадцать первого века, была эта древняя, глубинная казачья грусть?

Вдруг, сквозь тепло и хмель, Георгия прошиб ледяной, могильный холод по спине. Пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.

«А что, если… — мелькнула страшная, обжигающая мысль. — Что, если нет ничего этого? Нет ни Дона, ни казаков, ни станицы, ни империи… Что, если я до сих пор лежу там, под бетонной плитой разбитого коровника на Донбассе? И всё это — запахи, вкусы, лица, эта песня — лишь галлюцинация, последний, предсмертный бред моего угасающего, разорванного осколками мозга?»

— Им досталась Воля, да казачья Доля, Мне ж досталась пыльная, горючая земля…

Песня, взяв последний, надрывный аккорд, закончилась, повиснув в воздухе звенящей тишиной. Георгий медленно открыл глаза. Суровые старики-казаки, прошедшие ад штыковых атак, не стесняясь, вытирали рукавами скупые слезы. Даже железный генерал Максимович и станичный атаман подозрительно шмыгали носами, глядя в стол.

Георгий тоже вдруг ощутил горячую влагу в глазах. Он не стал отворачиваться, а просто достал из кармана батистовый платок и прижал к векам. В горнице повисла неловкая, тяжелая тишина. Наследник престола плачет под казачью песню.

Но именно эта человеческая слабость, эти слезы на глазах Цесаревича сломали последний лед. Увидев это, старый дед Петр Ильич изумленно моргнул, его жесткое, как пергамент, лицо разгладилось. Старики-казаки многозначительно переглянулись, выпили еще по чарке и, почувствовав привычное тепло в груди, начали понемногу расслабляться, принимая гостя.

— А ведь мы, Ваше Императорское Высочество, под прямым командованием вашего батюшки, Александра Александровича, через Балканские горы шли, — хрипло, с уважением начал дед Петр, вытирая усы жесткой ладонью. — Ох и Государь был! Богатырь! Гвозди из него делать можно было, не гнулся. Помню, сидим мы под Шипкой в траншеях, мороз лютый, турки палят…

— Рассказывай, дед, рассказывай, не томи, — подбодрил его Георгий, подавшись вперед. Взгляд его стал цепким и жадным. — Мне правда, не для красного словца, важно знать, как вы там, в окопах, выживали. Что ели, как винтовка системы Крнка в сильные холода работала, клинила или нет?

И беседа полилась, забурлила, как весенний ручей. Старики, перебивая друг друга, распаляясь и уже совершенно не обращая внимания на грозные взгляды генерала Максимовича, рубили правду-матку. Они жаловались на вороватых интендантов, которые присылали на фронт гнилые, заплесневелые сухари вместо хлеба, ругались на солдатские сапоги с картонной, разваливающейся в грязи подошвой. Досталось и заносчивым штабным офицерам-аристократам, которые «карты рисуют в теплых палатках красиво, с вензелями, а потом нас, дураков, вслепую в оврагах на пулеметы губят».

Георгий слушал всё это внимательно, не перебивая, не одергивая, лишь изредка, очень к месту, задавая короткие, сугубо профессиональные, уточняющие вопросы. Он физически, кожей видел, как в глазах этих настороженных, подозрительных людей рождалось настоящее доверие. Для них он прямо сейчас переставал быть далеким, недосягаемым барином из сияющего Санкт-Петербурга, мальчиком для дворцовых парадов. Он становился для них своим. Боевым командиром, который понимает толк в службе и которому не наплевать на солдатскую кровь.

Выпили еще. Душевно похвалили смущенных сестер-хозяек за вкуснейшие угощения.

Когда пришло время прощаться и Георгий вышел на крыльцо, дед Петр Ильич, уже изрядно захмелевший, пошатывающийся, но сохранивший абсолютно ясный, пронзительный взгляд, неожиданно тронул Георгия за расшитый рукав мундира у самого выхода.

— Знаешь, господин Атаман… — хрипло прошептал старик, вглядываясь Георгию прямо в глаза, словно пытаясь заглянуть на самое дно души. — Смотрю я на тебя весь вечер… Вроде с лица ты вылитый Цесаревич Георгий Александрович, портреты-то мы видели. А вроде… и нет. Не он ты. Смертью от тебя пахнет, сынок. Холодной такой, жуткой смертью. И силой от тебя разит большой, нездешней. Ты это… Ты послушай старика. Ты Россию-то нашу на растерзание не отдай. Мы, казаки, за тобой пойдем. Хоть в самое пекло, хоть на черта с рогами пойдем, если прикажешь.

Георгий ничего не ответил. Он молча, изо всех сил, крепко пожал узловатую, жесткую как камень, мозолистую руку старого солдата империи.

— Не отдам, дед. Обещаю тебе, — тихо, но твердо сказал он.

Через час Георгий легко вскочил в седло своего дончака. Литерный поезд на север, в Петербург, уже ждал под парами. Но сегодня, в этом кирпичном курене, он приобрел нечто неизмеримо более важное, чем просто политическую поддержку донских казаков. Он приобрел острое, обжигающее ощущение своей личной, неотвратимой миссии.

Неведомые, непостижимые силы мироздания дали ему, солдату из будущего, и мертвому Цесаревичу Георгию Александровичу эту вторую жизнь не просто так. Не для того, чтобы пить шампанское на балах. Он должен спасти этих суровых, искренних людей. Спасти эту землю и всю эту огромную, застрявшую во времени страну от той кровавой бани, что ждет ее впереди. Да, сейчас она зовется Российской Империей, и им правит семья Романовых. Но дело было совершенно не в названиях и не в коронах. Дело было в выживании нации. И ради этого он был готов сломать хребет любой истории.

Глава 12

Крымский гамбит

В Новочеркасске, когда густое, многоголосое эхо казачьих здравиц еще стояло в ушах, а в воздухе салон-вагона явственно пахло сухой степной пылью, конским потом и крепким, обжигающим чаем, к Георгию неслышным шагом подошел ротмистр Базилевский. На серебряном подносе, который адъютант держал с подчеркнутой осторожностью, лежал сложенный бланк правительственного телеграфа. Бумага была изрядно помята, а на ее краях виднелись темные пятна — курьер, доставивший депешу с телеграфа на вокзал, гнал коня во весь опор, не жалея ни себя, ни животное.

Георгий неторопливо взял листок, развернул его, пробегая глазами по фиолетовым строчкам, отпечатанным на ленте.

«Милый Жорж, мы безмерно счастливы и молимся каждый Божий день, что всемилостивый Господь послал тебе чудесное выздоровление. Умоляем навестить нас в Ай-Тодоре, хотя бы на пару дней. Ксения ждет ребенка, и дальние путешествия в столицу сейчас категорически не для нее. Твой Сандро».

Георгий медленно, словно бумага весила пуд, опустил руку с телеграммой на массивный дубовый стол.

Ай-Тодор. Имение в Крыму. Узкая полоска благодатной земли между нависающими, прокаленными солнцем скалами Яйлы и бескрайней, слепящей синью Черного моря.

Там, на этом залитом солнцем берегу, окруженный кипарисами и виноградниками, жил его зять и одновременно двоюродный дядя — Великий князь Александр Михайлович. Человек, который в разросшемся, как гигантский баньян, семействе Романовых всегда стоял особняком, словно белая ворона среди павлинов.

Георгий откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В памяти прежнего Цесаревича образ Сандро всплыл немедленно — ярким, неординарным, почти вызывающим пятном. Это был настоящий бриллиант, затерявшийся в тускнеющей, тяжелой короне Российской империи.