— Потянут, конечно. Обуховский завод льет отличные стволы. Но пойми, Жорж, в кораблестроении всё взаимосвязано. Тогда бронированные орудийные башни и их барбеты станут колоссально массивнее. Придется полностью, с нуля пересчитывать всю архитектуру: осадку корпуса, метацентрическую высоту, остойчивость судна на волне, мощность паровых машин для сохранения приемлемой эскадренной скорости. Мы получим настоящую, непотопляемую плавучую крепость, Жорж. Монстра. Но эта крепость будет стоить казне как добрая половина годового бюджета всего Морского ведомства!

— Зато совокупный вес залпа всего борта станет абсолютно смертоносным для любого противника, — Георгий резко выпрямился, оторвавшись от чертежа, и посмотрел на Сандро тем самым тяжелым, непоколебимым «командирским» взглядом, не терпящим возражений. — Тем более, если мы сможем технически управлять огнем всех этих башен централизованно, из одной бронированной боевой рубки, сводя данные оптических дальномеров Барра и Струда на одну цель с помощью электроприводов. Одной группе артиллерии — один приказ по проводам. Это голая математика, Сандро, а не романтика абордажей. Кто первым накроет врага полным, скорректированным залпом на дистанции в шестьдесят кабельтовых, тот и выиграл бой. А остальные пойдут кормить крабов.

Александр Михайлович замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Он медленно, почти машинально отложил зажатый в пальцах карандаш и невероятно внимательно, словно видел Георгия впервые в жизни, посмотрел на деверя. В его взгляде сейчас смешались полнейшее изумление, шок и искренний, мальчишеский восторг.

— Ты молодец, Жорж… — потрясенно выдохнул Сандро, опираясь руками о стол. — Централизованная, сводная стрельба всем главным калибром по одной выявленной цели на предельной дистанции… это же гениально. Гениально и дьявольски просто! Это решает проблему пристрелки! Но, черт возьми, объясни мне, откуда, из каких глубин у тебя такие глубокие, узкоспециальные тактические мысли⁈ Чем ты вообще занимался в своем дворце на Кавказе всё это время⁈

Георгий заставил себя усмехнуться, мастерски скрывая правду о своем происхождении за маской горькой самоиронии. — Болезнь очень располагает к долгим, философским размышлениям, дорогой Сандро. Когда лежишь целыми месяцами на веранде, харкаешь кровью и слушаешь, как горы молчат, начинаешь очень ясно понимать одну вещь: время — это единственный, абсолютно невосполнимый ресурс, который нельзя купить ни за какое золото империи. Я очень много читал в изоляции. Заказывал книги по стратегии из Европы. И много думал о том, почему наша страна, с ее колоссальным потенциалом, всегда выступает в роли догоняющего, судорожно копируя чужие образцы, вместо того чтобы возглавить гонку вооружений и диктовать свои условия.

Он отошел от стола и снова подошел к открытому окну. За стеклом безмятежно синело мирное, ласковое море, по которому скользили белые чайки, но в голове Георгия уже на полных оборотах работала безжалостная «адская машина» стратегического анализа.

Сандро подошел неслышно и встал рядом, по-дружески, крепко положив руку на плечо Георгия. — Твои идеи, Жорж… они пугают. Пугают своей холодной математической точностью. Если мы сможем продавить этот проект и построим хотя бы четыре таких линейных корабля к тысяча девятьсот четвертому или пятому году… Уверяю тебя, японцам с их хвалеными английскими крейсерами просто нечего будет нам противопоставить в генеральном сражении. Они захлебнутся собственной кровью еще на подходе.

— Мы построим их, Сандро, — Георгий медленно повернулся к нему, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я клянусь тебе. Я выбью эти бешеные деньги у Ники, я прижму к ногтю и опозорю дядю Алексея перед всем светом, и если нужно — я сам встану рядом с тобой за чертежный стол на верфи. Но этот непобедимый корабль должен выйти в море под Андреевским флагом раньше, чем британцы на своих островах успеют дописать свой проект. Это вопрос выживания России.

Александр Михайлович еще крепче сжал плечо Георгия. Лицо его было суровым и торжественным. — Значит, договорились, Жорж. Жребий брошен. Я немедленно сажусь за работу и подготовлю детальный, с точностью до заклепки, инженерный расчет «проекта 305». Но помни одну вещь: сытый Петербург нам этого никогда не простит. Ты покушаешься не просто на их традиции, ты покушаешься на их спокойствие и, что еще страшнее, на их бездонные кошельки с откатами от заводчиков. Нас будут жрать живьем.

— Петербургский свет уже мертв, Сандро, — жестко, как приговор, отрезал Георгий. — Просто этот разлагающийся труп еще не понял, что он умер. А нам с тобой нужно жить. Жить и побеждать.

В этот момент, стоя у окна крымского кабинета, Георгий абсолютно четко осознал: его внутренний «переход» из роли слабого, умирающего пациента в безжалостного полководца и стратега завершился окончательно и бесповоротно. Теперь за его спиной стоял не только его личный, кровавый опыт современного солдата, но и неукротимый гений лучшего, самого недооцененного моряка Российской империи.

Та пугающая темень неизвестности грядущего двадцатого века, что стояла впереди, начала зримо обретать для него четкие, геометрические контуры. Это были тяжелые, стальные контуры крупповских броневых плит и длинные, наведенные на врага стволы башенных двенадцатидюймовых орудий. И он был готов сделать первый выстрел.

Глава 15

Музыка будущих штормов

Разговор о тяжелых броненосцах и надвигающейся войне постепенно иссяк, оставив после себя в воздухе терпкое послевкусие решимости и тревоги. Георгий, заложив руки за спину, медленно прошелся по кабинету Сандро, разглядывая корешки книг в застекленных шкафах и модели кораблей на подставках. Внезапно его взгляд зацепился за предмет, совершенно не вписывающийся в этот суровый, пропитанный табаком и тушью интерьер морского стратега.

На стене, между лоцией Японского моря и барометром, висела гитара. Это была великолепная, старинная испанская гитара из темного палисандра с изящной перламутровой инкрустацией вокруг розетки.

— Сандро, я смотрю, ты стал играть? — Георгий кивнул на инструмент, слегка приподняв бровь. Александр Михайлович, всё еще погруженный в расчеты водоизмещения «Дредноута», отмахнулся с легким смущением: — Так, балуюсь изредка, для Ксении… Бренчу романсы вечерами. Моряцкая привычка. — Позволишь? — Георгий протянул руку к стене. — Ради Бога, Жорж! Только она, кажется, немного расстроена из-за влажности.

Георгий бережно, обеими руками снял гитару со стены, ощущая чувствительными кончиками пальцев приятную, гладкую прохладу лакированного дерева. Это было странное, острое, почти забытое чувство из его «прошлой», навсегда ушедшей жизни — знакомая тяжесть инструмента в руках, едва уловимый запах канифоли, старого дерева и сладкое, томительное предвкушение первого взятого аккорда. В двадцать первом веке он часто брал гитару в руки у костра, после тяжелых боев, когда нужно было выплеснуть адреналин.

Он удобно устроился на глубоком, скрипнувшем кожаном диване, положив ногу на ногу. Привычно, мастерски подтянул пару колков, внимательно прислушиваясь к чистому, глубокому, бархатному резонансу корпуса. Инструмент был превосходным.

Сандро замер у стола, опираясь на чертежи, и наблюдал за шурином с искренним, нарастающим любопытством. В 1899 году музыка в этих аристократических стенах обычно звучала совсем иная: классическая, академически выверенная, исполняемая на рояле благовоспитанными барышнями или заезжими маэстро. Но сейчас от сидящего на диване Цесаревича исходила совершенно иная, дикая энергия — жесткая, собранная, суровая мужская сила.

Георгий резко, с силой ударил по струнам. Ритм, который он задал, был отрывистым, четким, маршевым. Он удивительно напоминал тяжелые удары штормовых океанских волн о стальной борт крейсера. Георгий запел, и его голос, окончательно окрепший после болезни, лишенный былой хрипоты, наполнил просторный кабинет небывалой, магнетической силой: