— Блин, мужик, ну у тебя и взгляд, я чуть в штаны не навалил, — после небольшой паузы снова заговорил водитель, пытаясь завязать беседу с молчаливым пассажиром.

— На следующем повороте направо сверни, — распорядился Степан.

— Как скажешь, — живо откликнулся водитель и потянулся за сигаретами, приоткрытая пачка которых валялась на приборном щитке под лобовым стеклом. Перехватив заинтересованный взгляд пассажира, он на всякий случай поинтересовался:

— Не возражаешь, если я малость подымлю?

— Травись на здоровье, — пожал плечами Степан, с изумлением понимая, что за предыдущие несколько дней (сперва в камере, а затем на свободе) он не выкурил не одной сигаретки. Хотя считал себя заядлым курильщиком, с дневной нормой в полторы-две пачки. Но после превращения в хранителя у него ни разу даже желания не возникло подымить, словно он и не курил никогда вовсе. И только сейчас, когда он увидел, как водила ловко вытряхивает из пачки белого ракового солдатика и вставляет фильтром ее в уголок губ, он вспомнил, что тоже пипец как любит курить.

— Может составишь компанию? — предложил водитель, словно прочтя его мысли.

— Ну, если не жалко, давай, — кивнул Степан и тоже вытряхнул себе сигарету из пачки.

Водитель чиркнул добытой из верхнего кармана куртки зажигалкой, закурил сам и дал огня соседу.

Степан глубоко от души затянулся и тут же скорчился в кресле от приступа скрутившего легкие лютого спазма, удушливый кашель его, едва начавшись, превратился в надсадный хрип. Изо рта вместе с дымом потекла кровавая слюна и, стекая по подбородку, тягучими каплями закапала на черное пальто.

— Эй, ты чего? — испуганно запричитал водитель, торопливо опуская стекла всех четырех дверей и выбрасывая наружу свою едва начатую сигарету.

Хлынувший из четырех окон поток холодного вечернего воздуха в два счета проветрил салон машины. На сквозняке Степа быстро очухался и пришел в норму. Он стер рукавом пальто кровь с подбородка и, поднеся к глазам тлеющую виновницу болезненных спазмов, пристально рассмотрел сигарету со всех сторон, словно впервые ее увидел. После чего, как отвратительную мокрицу, скомкал в кулаке, и швырнул в окно растертые в пыль остатки.

— Извини, приятель, но, похоже, курить в моем присутствии больше не стоит, — объявил Степа спокойным, равным голосом, избавившись от сигареты. — И можешь закрывать окна, а то холодновато становится.

— Блин, мужик, ты точно меня с ума сведешь, — пожаловался водитель, послушно поднимая обратно стекла всех четырех дверей.

— Сейчас снова нужно будет свернуть направо, — как ни в чем не бывало продолжил командовать Степан. — И дальше километров пять все время прямо. Не переживай, скоро избавлю тебя от своего присутствия.

Водитель безропотно выполнил очередной маневр, и машина свернула на пустынную неосвещенную дорогу. Чтобы не сбиться с узкой полоски асфальта и не вылететь в кювет, пришлось включать дальний свет фар. Сперва по бокам дороги потянулись ряды невысоких двухэтажных бараков. Но вскоре они кончились. Дорога вильнула в лесок, и водителю невольно пришлось сбросить скорость.

— Остановись здесь, — распорядился Степан, когда впереди, на выезде из леса, замаячили обнесенные оградками кресты.

— Мужик, куда ты меня завез? — в голосе надавившего на тормоз водителя послышались нотки паники. — Там же кладбище!.. Зачем тебе ночью на кладбище?

— Много будешь знать — плохо будешь спасть, — зловеще ухмыльнулся Степан и, не удержавшись, вновь продемонстрировал дрожащему соседу жуткий вампирский оскал. — Да не трясись ты, не трону я тебя. Я ж слово дал… На, вот, держи, — он протянул водителю пару тысячерублевых купюр. Но парнишка, при приближении его руки, так шарахнулся в сторону, что едва не выбил своим телом запертую дверь, напрочь забыв из-за животного ужаса об отпирающем дверной замок рычажке.

Осознав, что перегнул чашу с запугиванием, Степа попытался исправить положение. Сунув купюры под пачку сигарет на приборной панели, он озвучил следующее на скорую руку придуманное объяснение:

— Сторожем я здесь работаю, понимаешь. Надо же кому-то ночью кладбище сторожить.

— Сто-то-тороже-жем, — заикаясь откликнулся водила, таки сообразивший как открыть дверь, но все равно не сумевший вырваться наружу, из-за не отстегнутого ремня безопасности. — То-то-тогда по-по-понятно.

— Вот и славно. Ну бывай, приятель, — Степа быстро нашарил на своей дверце нужный рычажок, оттянув его, открыл дверь, выбрался из машины и, отступив на пару шагов, в своем черном пальто тут же слился с густой тенью ближайшего дерева.

Как только за жутким пассажиром захлопнулась дверь и сам он тут же бесследно растворился в ночи, отбивающий зубами чечетку водитель сразу до предела утопил в пол педаль газа и, лихо развернувшись на месте, помчался на максимальной скорости прочь.

Степан же, понаблюдав со стороны паническое бегство серой «приоры», вернулся на освещенную лунным светом дорогу и побрел по ней дальше.

Незаметной тенью он прошмыгнул мимо одноэтажного белого домика с горящими окнами, стоящего слева от уводящей вглубь кладбища асфальтовой «магистрали». Для своей задумки Степан не нуждался в помощи сторожа. Полностью положившись на свое вампирское чутье, он уверенно шел вдоль вереницы высоких, разноцветных старых оград.

Пройдя асфальтовую дорожку до самого конца, он отшагал еще метров сто по утоптанной тысячами ног земляной дороге — здесь с обоих сторон его окружали уже новомодные низкие черные чугунные ограды, как близнецы, похожие одна на другую.

Могилы, возле которых он наконец остановился, были буквально погребены под пирамидами венков и сугробами цветов. Из цветочных завалов торчали лишь верхушки массивных деревянных крестов.

Постояв с минуту, в задумчивости разглядывая шесть свежих могил, Степан приступил к делу. Перво-наперво ему нужно было расчистить могильные холмы от завалившего их цветочного мусора. Он начал очистку с самой дальней — сгреб в охапку сколько смог цветов и перебросил на соседнюю, не интересующую его, чистенькую и ухоженную чужую могилу.

Действуя подобным варварским методом, за считанные минуты Степан в одиночку расчистил все шесть свежих могил. После чего совершил и вовсе вопиющий поступок: достал из кармана пальто большой складной нож, выпустил лезвие, задрал левый рукав до сгиба локтя и, полоснув подряд несколько раз себя по открывшемуся запястью, стал поливать брызнувшей из вскрытых вен кровью по очереди все шесть могильных холмов.

Основательно напитав кровью каждую свежую могилу, он вытащил из кармана брюк носовой платок и, прижав его к рассеченному запястью, вернулся обратно на дорогу. Прижатый к глубоким порезам платок за считанные секунды насквозь пропитался кровью, и она снова закапала уже на дорогу, но Степан резко остановил кровотечение весьма оригинальным способом. Хранитель просто позволил своему телу полностью трансформироваться в вампира. Ногти на руках привычно почернели, удлинились и загнулись, превратившись в хищные когти. Без того крупные клыки его выросли втрое, остальные зубы тоже стали значительно крупнее и заострились. Другие внешние изменения оказались менее заметны: на лице чуть заострились нос и подбородок, подросли и так же заострились уши, стали резче скулы, спина заметно сгорбилась, плечи стали уже и опустились. В неживом теле вампира загустевшая до состояния тягучей смолы кровь почти остановилась, глубокие рана на запястье обескровили и стали зарастать прямо на глазах.

Повернувшись лицом к оскверненным могилам, зловеще растягивая гласные буквы и шипящие звуки, вампир затянул в ноги ритуальную мантру:

— Всстааваайтее, гоосспоодиин приишшеел зсаа ваамии и приизсыывааеет ваасс. Всстааваайтее, гоосспоодиин приишшеел зсаа ваамии и приизсыывааеет ваасс. Всстааваайтее, гоосспоодиин приишшеел зсаа ваамии и приизсыывааеет ваасс…

Закатив глаза, он погрузился в транс и, как заведенный, повторял одну и ту же фразу.

В первые пару минут этого занудного речитатива как будто бы ничего вокруг не происходило. Но вот вдруг стих ветер, следом на пустынном кладбище смолкли все без исключения ночные звуки и стало тихо, как в склепе. И в этом зловещем безветрии вдруг жутким образом стали сперва чуть подрагивать, затем все больше и больше раскачиваться, а под конец очевидно крениться в разные стороны деревянные кресты над оскверненными пролитой кровью могилами.