— Клер, остановись. Я сама в шоке не меньше тебя. Это не насекомые. Это что-то другое. Они не из нашей биосферы. И они явно разумны. Или организованы на уровне, который мы не понимаем.

Она закрыла лицо руками и опустилась прямо на пол у дивана. Плечи ее дрожали, от беззвучных рыданий.

Манон вдруг выпрямилась. Плед сполз с ее плеч. Девочка наклонила голову набок — уже привычным движением — и заговорила тихо, но очень четко:

— Они слышат вас. Не бойтесь так громко. Они говорят, что мама зря кричит. Они не причинят вреда. Они подключаются. Чтобы всем было лучше.

Клер вскинула голову. В ее взгляде мелькнул ужас вперемешку с надеждой.

— Детка, ты… ты их слышишь прямо сейчас?

Манон кивнула. Ее глаза были странно блестящими, зрачки чуть расширены.

— Да. Теперь громче. Первый жук уже сделал место. Он как дверь. Остальные идут по дорожкам. Они говорят, что у меня хороший мозг. Гибкий. Детский. Взрослые уже слишком жесткие.

Я присела на корточки перед девочкой и осторожно взяла ее за подбородок, заглядывая в глаза.

— Манон, послушай меня. Что именно они тебе показывают? Картинки? Что-то еще?

Она задумчиво поморгала. На виске у нее пульсировала тонкая жилка.

— Картинки. Много-много. Звезды, которые не наши. Другие. Там, где все связано. Где нет одиночества. Они были одни очень долго. Очень далеко. А здесь… здесь тепло. И сигналы. Много сигналов от людей. Им нравится.

Клер издала сдавленный звук и поползла к дочери на коленях.

— Детка, пожалуйста… скажи им, чтобы ушли. Скажи, что мы не хотим. Что тебе больно.

Манон посмотрела на мать с легким удивлением.

— Мне не больно, мама. Совсем. Только щекотно. Как будто внутри много-много маленьких ножек бегают. И они обещают, что скоро будет красиво. Когда все подключатся, мы увидим настоящие звезды. Не те, что на небе, а те, что говорят.

Я встала и отошла к окну. Сердце колотилось так, что его стук отдавался в ушах. За стеклом «жуки» уже добрались до стен дома. Я видела, как они ползут по кирпичу, по деревянным балкам, по раме окна. Каждый касался поверхности, оставляя после себя едва заметный след — тонкую серебристую нить, которая тут же начинала светиться. Дом медленно, но уверено обрастал их сетью.

Клер поднялась с пола и подошла ко мне. Голос у нее был хриплым:

— Что нам делать, Элоиз? Мы здесь одни. Никто не приедет. Никто даже не знает, что мы в беде. Если они… если они залезут внутрь…

Она не договорила. За окном раздался новый звук. Низкий, вибрирующий гул. Стекла задрожали. Очень слабо, но ощутимо. Манон спокойно, почти блаженно улыбнулась.

— Они поют, — сказала она. — Это песня подключения. Скоро будет тепло и спокойно. Никто больше не будет бояться.

Я почувствовала, как страх внутри меня начинает превращаться в глубокую, холодную жуть. Процесс идет, и мы не можем его остановить.

Мы перебрались на кухню. Я поставила чайник на плиту. Руки дрожали, когда я наливала воду. Клер села за стол вместе с Манон. Девочка попросила новый лист бумаги и снова принялась рисовать. На этот раз на листе появлялась сложная паутина, в центре которой была маленькая фигурка с длинными волосами. От нее отходили сотни тонких линий, и на концах каждой — крошечные жуки. А дальше — звездочки, соединенные волнистыми нитями.

— Они говорят, что скоро придут и другие, — прошептала Манон. — Большие. Те, кто их послал. Но не сразу. Сначала нужно закончить мост. Чтобы было безопасно.

Я поставила кружки на стол и села напротив. В голове крутились обрывки мыслей. Как выбраться, как подать сигнал, как защитить ребенка.

Каждый раз, когда я смотрела в окно, я видела, как сеть, оплетающая стены дома становится все плотнее.

Утро не принесло облегчения. Солнце поднялось, но его свет едва пробивался сквозь плотную завесу из жучьиных тел и серебристых нитей. Снаружи доносился непрерывный, сводящий с ума шелест. Уже, наверное, миллионы крошечных лапок скребли по стенам. Сеть в саду превратилась в колоссальное сооружение, напоминающее одновременно гигантскую паутину и сложнейшую микросхему. Ее центральная часть теперь возвышалась над яблонями метров на пять, пульсируя все тем же холодным голубым светом, и от нее во все стороны, насколько хватало глаз, тянулись тончайшие светящиеся жилы. Они уходили в лес, в поле, в сторону поселка. Создания явно расширяли свою структуру.

Клер сидела, безучастно глядя в одну точку. Круги под ее глазами стали почти черными. Она больше не плакала, словно слезы закончились. Вместо них пришло оцепенение, которое пугало меня больше, чем ее ночная истерика. Манон же, напротив, казалась почти счастливой. Она сидела за столом, и с удивительной сосредоточенностью рисовала все новые и новые схемы. Рисунки становились все сложнее и детальнее. Теперь это были многослойные объемные чертежи с подписями аккуратным детским почерком, но с использованием символов, которых я никогда не видела. Не буквы и не цифры, а нечто, напоминающее руны или элементы электрических схем.

— Манон, — тихо позвала я. — Что означают эти знаки?

Девочка подняла на меня свои ясные глаза. В них читалось странное, недетское понимание.

— Это имена, — ответила она спокойно. — У каждого жука есть имя. Вернее, не имя, а как номер. Но не просто номер. Он говорит, что делает жук и куда он должен встать. Вот этот, — она указала на один из знаков. — Строит канал для подачи питания. А этот — для звука. А этот — для того, чтобы думать вместе.

— Вместе? — переспросила я. — Кто вместе?

— Все, — Манон улыбнулась. — Жуки, я, потом мама, потом ты. Все. Это как большой-большой хор. Только не голосами, а мыслями.

Клер вздрогнула, очнувшись от транса.

— Что ты сказала? — ее голос прозвучал резко, с металлическими нотками. — Я не хочу. Слышишь? Я не хочу быть в их хоре!

Манон посмотрела на мать с легким сожалением.

— Они знают, мама. Они говорят, что взрослые сначала всегда боятся. Потому что у них мозг уже застывший. Но это можно исправить. Они умеют делать его снова гибким.

Я похолодела. В моей голове пронеслась чудовищная догадка. Я схватила Манон за плечи, встряхнула, возможно, чуть сильнее, чем следовало.

— Что значит «исправить»? Как они это делают?

Девочка не испугалась. Она лишь слегка наклонила голову набок, и в этот момент я заметила то, от чего кровь застыла в жилах. За её правым ухом, там, где исчез первый жук, кожа слегка изменила цвет. Крошечный участок размером с ноготь приобрел едва заметный металлический отблеск, медный, матовый. Точно такой же, как надкрылья существ.

— Они строят маленькие мостики, — ответила Манон. — Внутри. Чтобы мысли текли быстрее. Первый жук уже построил самый главный мостик. Теперь остальные помогают ему делать ответвления. Это не больно. Только немного щекотно и тепло.

Я отпустила ее и медленно выпрямилась. Мне стало трудно дышать. Я снова посмотрела на рисунки, на эти странные символы, на переплетения линий, уходящих от фигурки в центре к звездам на периферии. И вдруг поняла. Это план колонизации. Методичный, выверенный, неумолимый план преобразования человеческого мозга в узел чужой биотехнологической сети. И Манон стала первым звеном. Нулевым пациентом.

— Клер, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Нам нужно добраться до моей машины любой ценой. Мы не можем оставаться здесь.

Клер подняла на меня глаза, полные безнадежности.

— Ты видела, что творится снаружи? Они не выпустят нас. А если мы попытаемся прорваться… — она перевела взгляд на Манон. — Что они сделают с ней?

— Они не сделают мне ничего плохого, — тихо сказала Манон. — Я им нужна. Но если вы попытаетесь уйти силой, они рассердятся. Они говорят, что тогда придется ускорить процесс. И маме с тетей будет больно. Очень больно. Потому что ваш мозг еще не готов, а его придется ломать быстро.