Клер все равно не расслаблялась. Она прикусила губу и продолжила допрашивать.

— Но что это было? Ты же сама видела, как оно ударилось прямо в голову и исчезло! А теперь она говорит, что внутри что-то «шепчет» и просит место.

Я кивнула, признавая ее тревогу.

— Я понимаю, как это выглядит со стороны, и сама чувствую себя не в своей тарелке. Но давай разберемся. Во-первых, это точно не обычное насекомое. По крайней мере, не такое, какое мы привыкли видеть и описывать. Я проверила все доступные базы данных, запустила поиск по фотографиям в энтомологических каталогах и даже в специализированных научных архивах. Ничего даже отдаленно похожего не нашлось. Ни один известный вид насекомых не имеет такого строения тела, таких плоских антенн-лент и, главное, восьми лапок вместо шести. Это полностью противоречит биологии.

— Тогда что же это такое? Какая-то экспериментальная дрянь? Или… я даже не знаю, что думать.

— Пока я не могу дать точный ответ, — честно сказала я, понижая голос. — Завтра утром я покажу снимки в лаборатории. Но одно я могу сказать уже сейчас. В ухо Манон оно не проникло. Скорее всего, оно просто отскочило или улетело в сторону, а нам показалось, что исчезло в волосах. А дети иногда преувеличивают ощущения, особенно после испуга.

Клер долго смотрела на меня.

— Ты правда так думаешь? Или просто пытаешься меня успокоить?

— Я думаю именно так, — ответила я мягко, но уверенно. — И пока нет никаких оснований для паники. Но на всякий случай нужно внимательно наблюдать за Манон. Если что-то изменится, сразу позвони мне. Хорошо?

На следующий день я выехала в институт рано утром. Ночь я провела в гостевой комнате. Манон, судя по всему, спокойно спала, а Клер, наверное, не сомкнула глаз, но решила не тревожить меня. Я понимала ее. Сама чувствовала, как медленно накапливается неприятное ощущение, смесь профессионального любопытства и странной тревоги.

Институт встретил меня привычной прохладой коридоров и запахом старого линолеума. Я сразу прошла в нашу маленькую лабораторию на втором этаже.

Ромен Барбье, специалист по жесткокрылым, и молодая аспирантка Софи, которая занималась морфологией насекомых, знали меня достаточно хорошо, чтобы не слишком удивиться, когда я водрузила на стол ноутбук и открыла папку с фотографиями.

— Посмотрите, — сказала я, не тратя время на предисловия. — Это вчера нашли в саду у Клер.

Я увеличила первый кадр до максимума.

Ромен наклонился ближе, поправил очки. Софи присела рядом. Рассмотрев снимок, Барбье помолчал немного. Потом покачал головой.

— Восемь ног… — пробормотал он — Рабочие, функциональные. Не рудименты и не что-то там еще. Полноценные ходильные конечности с пятью члениками и коготками. У Coleoptera такого не бывает.

— А то я не знаю, — хмыкнула я.

— Пропорции странные. У настоящих жесткокрылых первые две пары ног крепятся к протораксу и мезотораксу, третья — к метатораксу. А здесь четыре пары распределены равномерно по всему грудному отделу. Как у некоторых многоножек, но тело-то явно жукообразное. Это не мутация. Подобная перестройка организма означает не мутацию, а другой принцип организации тела. Тут что-то другое.

Ромен скрестил руки на груди.

— Есть экзотические формы с редуцированными ногами. У некоторых пещерных видов, у паразитических. Бывают рудиментарные придатки, которые выглядят как лишние, но они нефункциональны. А здесь все восемь полноценные. Восемь рабочих ног у Coleoptera, это не аномалия. Это фантазия какая-то. Либо подделка, либо… я даже не знаю, что сказать.

Он посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде промелькнуло осторожное недоверие.

— Ты уверена, что снимки настоящие? Не шутка?

Я молча кивнула и открыла следующую серию — макро с плоскими антеннами-лентами и идеально гладкой кутикулой без щетинок и сенсилл.

— Я сама снимала. Я видела, как оно двигалось. Как оно взлетело. И как… исчезло у девочки за ухом.

Я распечатала все снимки в высоком разрешении на лабораторном принтере. Разложила их на большом световом столе в центре лаборатории, закрепила магнитиками, чтобы не сдвигались. Потом достала блокнот и начала делать заметки старым проверенным способом, ручкой по бумаге, потому что так лучше думалось.

«Соотношение длины тела к ширине — 1,8:1.

Надкрылья овальные, без швов, поверхность матовая, без микроребристости.

Кутикула выглядит как цельнолитые пластины, соединённые едва заметными линиями. Возможно, псевдосегментация? Антенны: плоские, лентовидные, с поперечными делениями. Ноги: 8 шт., симметрично, по четыре с каждой стороны. Тазики широкие, бедра утолщенные, голени с легким изгибом. Коготки двойные, как у некоторых хищных жуков, но симметрия другая.

Движения: плавные, без характерной для насекомых дискретности. Нет антеннального «ощупывания».

Я стояла над столом и смотрела на разложенные фотографии, пока свет от стола не начал резать глаза. В голове крутилась одна и та же мысль. Это не ошибка природы, это что-то, что природа вообще не создавала. Или создала где-то очень далеко от привычных нам эволюционных путей.

Телефон в кармане завибрировал. Пришло сообщение от Клер: «Манон сегодня утром опять сказала, что „шепчет“. И голову немного набок держит. Элоиз, я боюсь. Ты приедешь?»

Я быстро ответила: «Ничего не делай. Просто наблюдай. Я скоро приеду».

Барбье подошел ближе, взглянул на снимки, положив руку мне на плечо.

— Элоиз, если это не шутка, то такие вещи не должны остаться в рамках одной лаборатории.

Я молча кивнула.

То, что вчера казалось просто странной находкой, сегодня уже становилось чем-то гораздо большим. Чем-то, что могло изменить не только мою карьеру, но и… Я даже не хотела додумывать, что еще.

Вечером, когда я снова заехала к Клер, солнце уже почти село, и старый сад за окном утонул в густых синих сумерках. Едва переступив порог, я почувствовала, что в доме висит тяжелая, неуютная тишина.

Манон сидела на полу гостиной прямо на ковре, скрестив ноги по-турецки. Перед ней лежали альбомные листы, и она сосредоточенно водила цветными карандашами. Рисунок был странным даже на первый взгляд. Идеально ровный круг в центре, от которого расходились прямые лучи. На каждом луче девочка аккуратно расставляла маленькие точки и короткие черточки, словно наносила разметку. Все это вместе сильно напоминало схему радиальной антенны или план какой-то сложной микросхемы.

Я присела рядом на корточки и несколько секунд молча рассматривала рисунок.

— Что это, солнышко? — спросила я как можно мягче.

Манон не подняла головы. Ее голос звучал спокойно, словно она рассказывала о том, что делала в школе.

— Так он говорит. Нужны дорожки.

— Кто — «он»?

Девочка наконец оторвалась от рисунка и посмотрела на меня ясными голубыми глазами. В них была странная, взрослая сосредоточенность.

— Жук. Но не один. Тот был первый. Остальные придут, когда будут дорожки.

Клер стояла рядом, обхватив себя руками за плечи. За один день она сильно осунулась. Под глазами залегли темные тени, кожа стала бледнее обычного. Клер явно нервничала и уже почти не пыталась это скрывать. Когда Манон произнесла последние слова, Клер вздрогнула.

Я медленно проговорила, стараясь сохранить спокойствие:

— Манон, а как именно он тебе говорит? Ты слышишь голос? Или это просто мысли в голове?

Девочка пожала плечами и снова вернулась к рисунку, добавляя еще одну тонкую линию между лучами.

— Не голос. Как будто картинки. И числа. Много чисел. Он показывает, куда нужно провести дорожки, чтобы всем было удобно. Чтобы они могли правильно соединиться.

— Элоиз, — вмешалась Клер, — Она так говорит уже третий раз за сегодня. Я пыталась отвлечь ее, предлагала поиграть, посмотреть мультики, но она только рисует эти… схемы. И все время наклоняет голову набок, будто прислушивается. Я больше не могу делать вид, что все нормально.