Все глаза обратились к Луке. Он сидел молча, пальцы сжаты в кулаки под столом.

— Это ложь, — сказал он наконец. — Она не…

— Молчи! — перебил его Дон Карло, впервые подняв голос за последние десять лет. — Ты слеп от неё. А слепой дон — это мёртвый дон.

Он встал. Подошёл к племяннику. Положил руку на его плечо, жест, похожий на благословение, но на самом деле приговор.

— Совет требует: устрани угрозу. Пауза. — Ты должен разобраться с ней сам. Если откажешься… мы сочтём тебя предателем крови. И тогда… даже твоё имя сотрут с надгробий.

Лука посмотрел в глаза дяде. И впервые за всю жизнь не опустил взгляд.

— Я сделаю, что нужно, — сказал он.

Но в голове уже роились планы. Не убийства, а спасения.

Той ночью София получила SMS с неизвестного номера:

«Они поверили. Совет дал тебе три дня. Потом… приказ Луке. Будь готова».

Она не ответила. Просто вышла на балкон, глядя на огни Палермо. Где-то там, в лабиринтах города, Лука тоже смотрел в ту же ночь.

И оба знали: ловушка захлопнулась.

Но вопрос был в другом кто в ней охотник, а кто — дичь?

Ночь перед решением была безлунной.

Палермо спал под покровом тумана, но в доме Софии горел свет до рассвета. Она перебирала бумаги, слушала запись Дона Карло, перечитывала отцовские заметки.

«Правда не в доказательствах. Она в тех, кто готов за неё умереть», — написал он в последнем дневнике.

Она не знала, что через три часа ей придётся выбрать: справедливость… или человека.

Лука не спал всю ночь. Сидел в кабинете палаццо, глядя на портрет брата Энцо в белом костюме, с бокалом вина в руке, с улыбкой, которой больше не будет в этом мире.

На столе был пистолет «Беретта 92». Рядом леэали ключи от чёрного «Альфа Ромео». И записка, которую он переписывал десять раз, пока слова не стали достаточно твёрдыми, чтобы не дрожать:

«Если ты читаешь это я уже мёртв или предатель. Но знай: я выбрал тебя. Не клан. Не долг. Тебя».

Он знал: если он не «устранит» Софию, это сделают другие. И сделают медленно. С болью. С унижением. А если он выполнит приказ… он потеряет последнее, что ещё связывало его с человечностью.

Оставался третий путь. Фальшивка.

Он позвонил двум своим людям, тем, кто служил ещё брату.

— Нужны форма, значки, машина с мигалкой. И тишина. Если кто-то проговорится вы оба исчезнете раньше меня.

В 23:47 у дома Софии остановилась полицейская «Фиат Пандо». Двое «офицеров» вышли и постучали в дверь.

— Донна Марини? Вы арестованы по подозрению в передаче государственной тайны и сотрудничестве с организованной преступностью.

София открыла дверь в пальто и с сумкой в руке, будто ждала их.

— У вас есть ордер?

— При нас, — ответил один из них, не глядя в глаза.

Голос его слегка дрожал. Он был из людей Луки. Она не сопротивлялась. Села на заднее сиденье. Машина тронулась. Через три квартала дверь с правой стороны открылась. Там стоял Лука.

— Выходи, — сказал он коротко.

Она вышла. Ветер с моря трепал её волосы.

— Это ловушка?

— Нет. Это побег.

Он втолкнул её в чёрный «Альфа Ромео», припаркованный в тени церкви Санта-Катерина.

— Слушай внимательно. Поезд в Рим отправляется в 00:38 с Центрального вокзала. Билет лежит в бардачке. Новое имя на карточке в конверте. Ты будешь «Элена Россетти», сотрудница Минюста. Никто не проверит.

— А ты? — спросила она, сжимая его руку.

— Я останусь. Чтобы увести их взгляд от тебя. — он посмотрел ей в глаза. Впервые без маски. Без дона. Без лжи. — Если ты останешься здесь, тебя убьют. Не сегодня. Не завтра. Но убьют. А я… не переживу этого.

— Почему ты делаешь это? — прошептала она. — Ты мог бы просто выполнить приказ. Стать настоящим доном.

Он усмехнулся… горько, без радости.

— Настоящий дон не тот, кто берёт власть. А тот, кто жертвует ею ради того, кто прав.

Он коснулся её щеки. Пальцы дрожали.

— Твой отец говорил правду. В этом мире это редкость. — последовала пауза. — Я хочу, чтобы кто-то ещё мог говорить её… после меня.

Издалека донёсся вой сирены. Не полиции. Клановой тревоги.

— Иди, — сказал он, выталкивая её из машины у подъезда к железнодорожной станции. — И не оглядывайся.

— А если я вернусь?

— Тогда я не смогу тебя защитить. Ни от них. Ни от себя.

Она побежала. У входа на перрон оглянулась. Он стоял в тени, как призрак. Поднял руку, но не в прощании, а в клятве.

Поезд уходил. Она села в последний вагон, прижимая к груди конверт с новым именем. Внутри, под карточкой, лежала белая роза, свежая, будто только что сорванная.

И записка:

«Беги. Забудь меня. Иначе я не смогу тебя защитить»

За окном Палермо исчезал в дымке, а в её глазах стояли не слёзы, а огонь.

Палермо, три дня после фальшивого ареста Софии.

Город дышит напряжением. В воздухе чувствуется запах жареного миндаля и грозы, которая не идёт. В семье Валенте тишина, хрупкая, как стекло. Но под этой тишиной кипит бунт.

Лука не появлялся в палаццо почти неделю. Официально он «отдыхает в Швейцарии». На деле же скрывается в заброшенной охотничьей хижине в горах Мадоние, где когда-то отец учил его стрелять и молчать. Там он встречается с теми, кто ещё верит в него: с бывшим телохранителем отца стариком Нино, с двумя младшими «солдатами» — Сальваторе и Микеле, и с бухгалтером клана, который тайно собирал финансовые доказательства против Дона Карло.

В палаццо тем временем царит хаос. Дон Карло, сидя в кресле из красного дерева, что когда-то принадлежало их деду, созывает совет. Его голос звучит низко, как гул землетрясения:

— Лука предал кровь. Он позволил прокурорше уйти. Он передал ей наши тайны. Он не Валенте.

Но не все молчат. Из тени выходит Сальваторе, двадцатилетний парень с глазами, полными огня:

— А ты, дядя? Ты убил судью Марини без одобрения совета. Ты начал войну с полицией, когда мы могли уйти в тень. Ты хочешь убить племянника, как убил его брата?

В зале слышится вздох. Брата Луки, официально погибшего в автокатастрофе три года назад, теперь все знают: он был убит за то, что хотел выйти из дела. Дон Карло приказал. Лука молчал тогда из страха, из долга, из надежды сохранить семью. Но теперь молчание стало оружием против него самого.

Та же ночь. Хижина в Мадоние.

Лука сидит за грубым деревянным столом, освещённый керосиновой лампой. Перед ним разложены распечатанные банковские выписки, записи с прослушек, показания Нино. Всё это доказательства того, что именно Дон Карло организовал убийство судьи Марини, чтобы остановить реформу по конфискации мафиозных активов. Более того он планировал убить и Луку, чтобы самому остаться единственным наследником.

Нино, с лицом, изборождённым морщинами, как карта Сицилии, говорит тихо:

— Ты не обязан это делать, picciriddu. Ты можешь уехать. В Америку. В Бразилию. Ты не обязан быть доном.

— Я не хочу быть доном, — отвечает Лука, не поднимая глаз. — Но я обязан быть Валенте. И Валенте не убивают своих без суда.

Он берёт флешку, вложенную в потрёпанную обложку старого тома Данте. Внутри нее всё. Достаточно, чтобы разрушить клан. Достаточно, чтобы убить дядю. Достаточно, чтобы спасти Софию… и себя.

На следующее утро в палаццо Валенте приходит гонец. Он передаёт Дону Карло записку от Луки:

«Совет состоится сегодня в полдень. В часовне Санта-Мария делле Грацие. Я вызываю тебя на суд крови. Если ты не придёшь клан объявит тебя предателем. Если придёшь пусть решит честь».

Это вызов. Не на дуэль, а на суд старых законов, тех, что существовали ещё до «Коза Ностра», когда мафия была не преступной сетью, а кодексом молчания и справедливости.

Дон Карло смеётся. Но в его смехе слышится тревога. Он знает: половина клана уже на стороне Луки. Молодые устали от войны. Они хотят бизнеса, а не крови.