— Идеально. Вкус предательства, приправленный остатками милосердия, — заключил он. — Заметил ли ты, Алиса, как изменился запах мальчика? Теперь он пахнет так же, как и ты. Сладковато, с привкусом гнили. Он переступил черту, из которой нет возврата.
Алиса медленно перевела взгляд на мальчика. Тот всё еще стоял на месте, глядя на обмякшее тело женщины, которая секунду назад была его единственной надеждой. Его лицо не выражало ни раскаяния, ни ужаса — лишь глубокую, выжженную пустоту. Он больше не был тем напуганным ребенком, что дрожал у ног отца. В его зрачках, расширившихся от шока и осознания собственной власти над жизнью и смертью, вспыхнул холодный, голодный огонек.
— Ты свободен, — произнесла Алиса, отпуская руку женщины и выпрямляясь. — Можешь уходить.
Мальчик не сдвинулся с места. Он смотрел на кровь, медленно впитывающуюся в мрамор, и в его голове что-то окончательно перемкнуло. Он почувствовал, как внутри него просыпается странный, зудящий голод, который невозможно утолить обычной едой. Он вспомнил вкус того мороженого, которое ел в парке, и внезапно осознал, что единственное, что теперь имеет значение — это ощущение чужой жизни, утекающей сквозь пальцы.
Он не пошел к выходу. Вместо этого он медленно подошел к одной из оставшихся жертв — пожилому мужчине, который в оцепенении прижимал к себе сумку. Мальчик посмотрел на него с такой же ледяной отрешенностью, с которой Алиса смотрела на весь мир. В его маленькой ручке оказался обломок стекла, выпавший из рамы витража.
Мальчик не стал кричать или бросаться с яростью; он действовал с той же пугающей методичностью, которой Алиса только что обучила его своим примером. Он подошел к старику сзади, почти ласково обнял его за талию, прижимаясь щекой к потной ткани старого пиджака. Старик на мгновение замер, возможно, увидев в этом жесте остатки детской привязанности, и на секунду расслабил плечи. Именно в этот миг обломок стекла вошел в мягкую плоть его шеи с глухим, чавкающим звуком.
Алиса наблюдала за этим, заложив руки за спину и слегка покачиваясь с пятки на носок. Она чувствовала почти родственное тепло, видя, как в этом маленьком существе умирает человек и рождается хищник. Это было похоже на выращивание редкого цветка: сначала нужно было вырвать все корни, уничтожить всё, что связывало его с миром людей — отца, веру, сострадание, — и только тогда на выжженной почве души расцветало нечто по-настоящему прекрасное и ужасающее.
— Посмотри, учитель, он схватывает всё на лету, — с удовлетворением произнесла она, обращаясь к Продавцу. — Ему даже не понадобилось мороженое, чтобы захотеть крови. Достаточно было просто дать ему почувствовать вкус власти над тем, кто слабее.
Демон довольно прищурился. Его облик мороженщика сейчас казался почти комичным в этом царстве смерти: белоснежный фартук, заляпанный брызгами, и неизменная улыбка, которая не затрагивала глаз. Он медленно обвел взглядом полупустой неф собора, где выжившие прихожане теперь сжимались в комок, понимая, что их единственный «защитник» стал их палачом.
— Теперь они понимают, что молитвы — это всего лишь шум, который заглушает их собственные крики, — заметил Продавец, медленно прогуливаясь между колоннами. — Но посмотри, Алиса, как быстро наступает скука. Когда страх становится обыденностью, он теряет свой аромат. Эти люди в соборе больше не искрятся, они просто гаснут, как дешевые свечи.
Алиса равнодушно взглянула на оставшихся выживших. Они больше не пытались бороться; они превратились в инертную массу, ожидающую своей очереди. Ей стало тесно в этом каменном мешке. Запах ладана, смешанный с железом и мочой, стал слишком тяжелым, почти осязаемым. Ей хотелось чего-то нового, чего-то, что не было бы пропитано безнадежностью.
— Мы засиделись здесь, — отрезала девочка. — Здесь больше нет ничего, что могло бы меня удивить.
Она обернулась к мальчику, который всё еще стоял над телом старика, с любопытством разглядывая, как кровь окрашивает ворс ковра. Алиса видела в нем свое отражение — маленького, сломленного, но внезапно обретшего силу. Она не чувствовала к нему привязанности, но ей нравилась идея иметь верного пса, который будет выполнять грязную работу, пока она планирует что-то более масштабное.
— Ты пойдешь с нами, — Алиса не спрашивала, она констатировала факт, глядя на мальчика сверху вниз. — Теперь ты мой. И если ты хочешь, чтобы этот голод когда-нибудь перестал сводить тебя с ума, тебе придется служить мне.
Мальчик медленно поднял голову. В его глазах больше не было ни тени того ребенка, что когда-то боялся темноты; там поселилась холодная, расчетливая пустота, которую Алиса признала своей. Он молча кивнул и, не оборачиваясь на крики оставшихся в соборе людей, последовал за ней к выходу. Продавец мороженого, идя чуть позади, тихонько насвистывал какой-то задорный мотив, который в тишине опустевшего храма звучал как издевательский реквием.
Когда они вышли на свежий воздух, город встретил их странным, тревожным затишьем. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Алиса вдохнула глубоко, чувствуя, как ветер приносит ей новые, манящие ароматы. Теперь, когда за ней следовал не только Продавец, но и ее первый «ученик», она ощутила странный прилив вдохновения. Ей больше не хотелось просто убивать — ей хотелось превратить этот город в один большой, изысканный театр жестокости, где она была бы и режиссером, и единственным зрителем.
— Куда мы пойдем теперь? — тихо спросил мальчик. Его голос стал сухим и ломким, словно старая ветка.
— Туда, где люди всё ещё верят в правила, — Алиса обернулась к нему, и её взгляд стал хищным. — В те места, где порядок считается незыблемым. Представь, какой будет вкус их ужаса, когда они поймут, что их законы, их полиция и их стены больше ничего не значат перед лицом маленькой девочки.
Продавец морожего обвел рукой панораму города, где в вечерних сумерках зажигались огни административных зданий и роскошных жилых комплексов.
— В северном районе, — вкрадчиво заметил демон, — как раз сейчас проходит закрытый прием в честь юбилея мэрии. Там собрались самые уважаемые люди города: судьи, прокуроры, владельцы банков. Они сидят за столами с белыми скатертями, пьют коллекционное вино и обсуждают, как сделать этот город ещё более «безопасным». Их кровь наполнена самомнением и уверенностью в собственной неприкосновенности. О, это будет настоящий деликатес, Алиса.
Девочка медленно улыбнулась. Ей нравилась эта идея. Она представила, как её маленькие, окровавленные ладошки коснутся идеально накрахмаленных воротничков, как её смех перекроет пафосную речь какого-нибудь чиновника. Она посмотрела на мальчика, который всё ещё сжимал в руке обломок стекла, и в её голове созрел план. Она не хотела просто ворваться туда стаей; она хотела, чтобы её пригласили.
— Мы не пойдем туда как звери, — решила Алиса. — Мы пойдем туда как «беженцы». Потерпевшие. Мы заставим их самих открыть нам двери, чтобы проявить своё «гуманное милосердие».
Алиса приказала стае оставить собор, но не расходиться, а затаиться в тени соседних переулков. Она знала, что хаотичный набег сотни монстров создаст лишь панику, которая заставит охрану заблокировать все входы. Ей же был нужен доступ в самое сердце этого праздника самодовольства. С помощью Продавца она быстро преобразила себя и мальчика: грязные обноски сменились на разорванные, но когда-то дорогие детские вещи, а лица были искусно испачканы сажей и запекшейся кровью так, чтобы это выглядело как результат чудом пережитого кошмара, а не как следы охоты.
