Она видела, как отец пытался закрыть собой дочь, и как эта самая дочь, чьи глаза уже затуманились жаждой, вцепилась в его горло с неистовой силой. Алиса остановилась, наблюдая за этой сценой с холодным любопытством. Она не чувствовала жалости, не чувствовала тоски по собственной матери — всё это было лишь старой шелухой, сброшенной в пламени адского мороженого.
Когда последние крики затихли и площадь превратилась в безмолвное кладбище из плоти и обрывков одежды, Алиса почувствовала, как пустота вокруг неё становится абсолютной. Она достигла своего пика. Весь этот мир, все его измерения и реальности, были поглощены её голодом. Теперь не осталось никого, кого можно было бы предать, никого, кого можно было бы убить.
Она посмотрела на своих слуг. Они стояли вокруг неё, бледные и изможденные, их глаза больше не сияли жаждой — они были пустыми, как и сам мир. Они были лишь тенями её собственного величия, и теперь, когда добыча закончилась, они начали медленно растворяться в сером тумане небытия.
Алиса медленно опустилась на колени посреди кровавого океана, который теперь стал её единственным троном. Она почувствовала странную легкость. Больше не было нужды охотиться, не было нужды в жестокости. В мире, где остался только один хищник, само понятие «хищник» теряет смысл.
Она вспомнила вкус того самого первого рожка, который предложил ей Продавец в жаркий июньский день. Она вспомнила, как солнце припекало асфальт, и как она была просто маленькой девочкой, которая любила сладости. В этот последний миг её губы дрогнули в слабой, почти призрачной улыбке.
Алиса закрыла глаза. Ветер, принесший с собой запах гари и железа, медленно обдул её розовое платье, которое окончательно слилось с цветом запекшейся крови вокруг неё. Она медленно склонила голову набок, засыпая в тишине мира, который она сама же и уничтожила.
Когда её веки сомкнулись, последняя искра багрового огня в её зрачках погасла. И в этой абсолютной темноте, где больше не осталось ни одного живого сердца, чтобы биться, воцарился вечный, торжествующий покой.
Но пустота не бывает абсолютной. В самом центре этого мертвого пространства, там, где когда-то стояла тележка с мороженым, внезапно возникло едва заметное дрожание воздуха. Из ниоткуда, словно из трещины в самом полотне реальности, выкатился маленький, идеально круглый шарик черного мороженого. Он не таял. Он пульсировал, как крошечное, злобное сердце, впитывая в себя остатки тишины.
Из тени, которая больше не принадлежала ни одному существу в этом мире, медленно проступила фигура. Это был не демон и не монстр, а нечто гораздо более древнее — само воплощение Голода, которое когда-то использовало Продавца и Алису как простых инструментов. Существо наклонилось над спящей девочкой, чье тело теперь казалось лишь хрупкой оболочкой для колоссальной силы.
Оно не стало её будить. Вместо этого оно аккуратно, почти с нежностью, коснулось пальцем её губ, оставив там капельку того самого черного, пахнущего смертью лакомства.
— Спи, моя маленькая королева, — прошептал голос, который звучал как треск ломающихся костей. — Ты была прекрасным началом. Но настоящий аппетит просыпается только после долгого сна.
С этим шепотом пульсирующий шарик мороженого на земле внезапно взорвался беззвучной вспышкой, поглотив и Алису, и остатки багрового горизонта. Пространство с хлопком свернулось, словно старый пергамент, стирая следы кровавого театра. Не осталось ни руин, ни тел, ни розового платья, пропитанного железом. На месте великой резни снова воцарилась стерильная, абсолютная пустота, в которой не было даже времени.
Затем, в этой пустоте, раздался звук. Тихий, едва уловимый звон колокольчика, который обычно оповещает о начале работы в парке.
Внезапно, из ниоткуда, возникла бело-голубая тележка. Она стояла на идеально чистом, залитом солнцем асфальте. Вокруг не было ни единого человека, только стриженые газоны и пустые аллеи, которые казались подозрительно знакомыми. За прилавком стояла фигура в белоснежном кителе и соломенной шляпе. Его лицо было скрыто тенью, но улыбка — широкая и хищная — сияла в полумраке.
Рядом с ним, прислонившись к колесу тележки, стояла маленькая девочка. На ней было новое, ослепительно розовое платье, а в руках она держала один-единственный вафельный рожок с черным, глянцевым мороженым. Её глаза больше не были человеческими — в них вращались целые галактики из боли и крови, но взгляд оставался невинным и притягательным.
