— Посмотри на них, — небрежно заметил Продавец, когда последний из взрослых на площади затих, превратившись в бесформенную груду из мяса и ткани. — Они так предсказуемы в своем ужасе. Но ты, Алиса... ты стала чем-то большим, чем просто монстром. Ты стала вечностью.

Алиса посмотрела на свои руки. Кровь впитывалась в ткань розового платья, делая его почти черным. Она чувствовала, как в её жилах пульсирует сила тысячи поглощенных жизней. Город вокруг них начал медленно трансформироваться: здания из бетона и стекла покрывались органической коркой, напоминающей запекшуюся кровь, а небо окрашивалось в цвет заходящего солнца, которое больше никогда не взойдет.

Она подошла к Продавцу и посмотрела в его бездонные глаза. В этот момент она поняла, что он больше не её учитель и не её союзник. Он был лишь ключом, который открыл дверь, и теперь эта дверь захлопнулась за ними навсегда.

— Ты больше не нужен мне здесь, — произнесла Алиса. Её голос теперь не был детским; он вибрировал от мощи, способной сокрушать горы.

Продавец мороженого медленно улыбнулся, и эта улыбка обнажила ряды острых, как иглы, зубов.

— Именно этого я и ждал, маленькая королева. Единственный способ по-настоящему владеть этим миром — избавиться от того, кто дал тебе власть.

Алиса не колебалась. Она сделала резкий выпад, и её маленькие пальцы, ставшие теперь тверже алмаза, вонзились в горло демона. Она не просто убивала его — она поглощала его сущность, впитывая в себя саму концепцию голода и жажды. Продавец не сопротивлялся; он растворялся в ней, превращаясь в последний, самый изысканный ингредиент её бесконечного аппетита. Его бело-голубая тележка с мороженым с грохотом опрокинулась, и черная, вязкая масса вытекла на площадь, поглощая остатки цивилизации.

Когда всё закончилось, на площади осталась только одна фигура. Маленькая девочка в окровавленном платье стояла посреди абсолютной тишины. Вокруг неё замерли тысячи детей-монстров, склонив головы в знак покорности. Теперь не было ни парков, ни городов, ни людей — осталась только великая, пульсирующая пустота, которую Алиса должна была заполнить собой.

Она посмотрела на горизонт, где когда-то находились другие города, и почувствовала, как мир сжимается, словно старый, изношенный кокон. Ей больше не нужно было охотиться. Весь этот мир стал её личным садом, где каждое живое существо было лишь плодом, созревшим специально для того, чтобы она его сорвала. Она закрыла глаза, вдыхая запах запекшейся крови и пепла, и впервые за долгое время ощутила странный, почти забытый покой.

Алиса медленно подняла руку и коснулась своей щеки, где всё еще оставался след от последнего рожка черного мороженого. Она была одна в своем величии, абсолютный монарх руин и криков. И, сделав первый шаг в сторону новых, еще не тронутых пустот, она тихо, почти ласково прошептала в пустоту:

— Время обедать.

Её голос, ставший теперь единственным законом в этом мертвом пространстве, отозвался многократным эхом, которое слилось в единый, торжествующий стон. Тысячи детей-монстров, застывших в ожидании, синхронно развернулись вслед за ней. Они больше не были просто стаей; они стали её продолжением, её тенями, её вечным голодным эхом. Вместе они двинулись вперед, превращая остатки реальности в одну бесконечную, кровавую дорогу, ведущую в никуда.

С каждым шагом Алиса чувствовала, как её маленькое тело наполняется тяжестью веков. Она больше не была семилетней девочкой, она была самой сутью жестокости, облеченной в розовое платье. Она видела, как последние искры человеческого сознания гаснут в глазах её слуг, оставляя после себя лишь чистый, кристальный инстинкт потребления. Это было красиво в своей окончательной бессмысленности: мир, который когда-то так бережно оберегал детей, теперь пожирался ими под руководством своего самого совершенного чудовища.

На краю этой новой, темной эры Алиса остановилась и посмотрела вверх. Небо окончательно стало черным, и на нем не осталось ни одной звезды — только одна огромная, пульсирующая, как сердце, багровая луна. Она улыбнулась, и в этой улыбке не осталось ничего человеческого. Она знала, что где-то там, за пределами этого разрушенного мира, существуют другие измерения, другие солнца и другие невинные души, которые всё еще верят в доброту и защиту.

Она подняла руку, и пространство перед ней с треском разорвалось, открывая проход в новую, ещё не тронутую реальность. Алиса шагнула за этот порог, унося с собой жажду, которую невозможно утолить, и тишину, которая страшнее любого крика. За ней, один за другим, в эту бездну вошли её дети, и за ними медленно, словно занавес в конце кровавого спектакля, закрылась сама вечность.

8

В пустоте, оставшейся после их ухода, остался лишь один предмет — старый, помятый вафельный рожок, в котором всё еще медленно таяло черное, пахнущее железом мороженое. Оно медленно стекало по тротуару, выжигая в камне глубокую, незаживающую рану, как напоминание о том, что один-единственный вкус может изменить всё.

А затем наступила абсолютная, звенящая тишина. Мир, который когда-то был полон смеха и надежды, окончательно замолчал, став идеальным холстом для новой, бесконечной резни. Игра была окончена, но для Алисы она только-только начиналась.

Она не оглядывалась назад, потому что сзади больше не было ничего, что могло бы вызвать у неё интерес или жалость. Её розовое платье, теперь ставшее цветом запекшейся крови, развевалось на ветру, которого не существовало, и в каждом её шаге отдавалось эхом приговор миллионам невинных душ. Она больше не была ребенком, она не была монстром — она стала самой идеей конца.

И когда в далеком, другом измерении какой-то отец взял за руку свою маленькую дочь, чтобы повести её в парк в жаркий июньский день, где-то в складках реальности раздался тонкий, едва слышный детский смех. Смех, который обещал, что мороженое сегодня будет совершенно бесплатным.

Алиса остановилась в центре новой, еще не тронутой площади. Она чувствовала, как воздух вокруг неё вибрирует от предвкушения. Её стая, тысячи бледных теней с голодными глазами, замерли за её спиной, превратившись в единый, многоголовый организм, ждущий лишь одного её жеста. Она посмотрела на свои маленькие ладони, всё еще испачканные в крови своего учителя, и почувствовала, как внутри неё пульсирует холодная, абсолютная власть.

Она не хотела править этим миром. Она хотела видеть, как он рассыпается на части, как ломаются самые крепкие узы, как любовь превращается в ярость, а невинность — в инструмент пытки. Это было её истинное призвание: быть зеркалом, в котором каждое существо увидит свою самую темную сторону и захлебнется в ней.

Алиса медленно подняла руку и указала пальцем на группу людей, застывших в неведении у входа в парк. Её глаза вспыхнули багровым огнем, и в этом свете весь мир показался ей огромным, сочным плодом, который только и ждал, чтобы его сорвали и разорвали на части.

— Начнем, — прошептала она, и её голос стал сигналом к началу величайшей жатвы.

Стая детей-монстров с оглушительным, нечеловеческим воем бросилась вперед. Это не было просто нападение — это был вихрь из зубов, когтей и безумного смеха. Алиса шла в центре этого хаоса, её розовое платье теперь казалось алым знаменем в море крови. Она видела, как рушатся надежды, как крики ужаса сливаются в одну бесконечную симфонию, и каждый новый всплеск боли приносил ей почти физическое наслаждение.