— Посмотри на него, учитель, — прошептала она, не оборачиваясь к Продавцу. — Он всё еще ждет, что я проявлю жалость, потому что я тоже девочка.

Продавец мороженого тихонько рассмеялся, и этот звук, похожий на шелест сухой чешуи, заставил нескольких прихожан вздрогнуть.

— Жалость — это всего лишь недоеденный кусочек человечности, Алиса. Выплюни его. Посмотри, как эта маленькая искра надежды делает их кровь искристой. Сейчас они верят, что если кто-то из них проявит достаточно смирения, ты их пощадишь. Это превращает их в самых послушных овец перед забоем.

Алиса медленно пошла по рядам скамей, задевая пальцами плечи дрожащих людей. Она чувствовала их жар, их потную, липкую кожу, их бешено бьющиеся сердца. Она выбрала женщину, которая прижимала к груди маленькое распятие, и с неожиданной нежностью погладила её по щеке. Женщина замерла, приняв это за знак милосердия, и на мгновение её лицо расслабилось. В этот краткий миг Алиса с силой вогнала свои маленькие ногти в её глазницу, заставляя женщину закричать так, что эхо ударило по сводам собора, словно физический молот.

Алиса не отпустила жертву сразу. Она продолжала удерживать женщину за лицо, вслушиваясь в то, как крик сменяется хриплым, булькающим всхлипом. Девочка чувствовала, как теплая жидкость стекает по её запястью, смешиваясь с остатками розового кружева на рукаве. Она медленно перевела взгляд на мальчика, который всё еще сжимал пиджак своего отца. В глазах ребенка теперь не было вопроса — только абсолютная, выжженная пустота.

— Видишь, учитель, — Алиса обернулась к Продавцу, — он больше не ждет жалости. Он просто ждет, когда всё закончится. Это скучно.

Продавец мороженого, облокотившись на массивную колонну, задумчиво коснулся подбородка.

— Скука — это признак того, что ты слишком быстро переходишь к финалу, дорогая. Смерть — это точка. Но путь к ней — это целая книга. Чтобы сделать его вкус интереснее, нужно добавить в него элемент выбора. Дай им возможность решить, кто из них умрет первым, чтобы спасти другого. Это добавит в их кровь привкус предательства.

Алиса задумалась. Эта идея ей понравилась. Она оттолкнула ослепшую женщину, которая с тихим стоном повалилась на мрамор, и медленно пошла к алтарю, оставляя за собой цепочку кровавых отпечатков. Она забралась на высокую кафедру, возвышаясь над толпой, которая сжалась в единый, дрожащий ком. С этой высоты люди казались ей мелкими, суетливыми насекомыми, запертыми в стеклянной банке.

— Послушайте меня, овечки, — голос Алисы, усиленный акустикой собора, прозвучал как приговор. — Вы так отчаянно хотите жить, что готовы на всё, верно? Давайте поиграем в игру. Я дам одному из вас шанс уйти. Всего одному.

В толпе поднялся ропот. Люди, еще минуту назад парализованные ужасом, вдруг зашевелились. Надежда, которую Продавец называл «приправой», вспыхнула в их глазах лихорадочным огнем. Они начали смотреть друг на друга уже не с сочувствием, а с расчетливой жестокостью. Алиса видела, как мужчина, который только что пытался защитить своего сына, вдруг оттолкнул какого-то старика, чтобы занять более выгодную позицию.

— Правило простое, — Алиса хищно улыбнулась, свесив одну ножку с кафедры. — Вы сами выберете того, кто уйдет. Но чтобы он спасся, остальные должны добровольно согласиться его отпустить. Если вы не договоритесь за пять минут, я начну забирать вас по одному, начиная с самых маленьких.

Она намеренно сделала паузу, переводя взгляд на детей в толпе. Паника вспыхнула с новой силой. Начались споры, переросшие в крики. Женщины начали умолять своих мужей заступиться за их детей, мужчины в ответ обвиняли женщин в эгоизме. Вскоре тихая молитва сменилась грязной, животной грызней. Кто-то попытался вытолкнуть вперед слабого, кто-то начал умолять о пощаде, предлагая в жертву другого. Алиса с наслаждением наблюдала, как люди, еще недавно объединенные верой и общим горем, превращаются в стаю голодных псов, готовых перегрызть друг другу глотки ради призрачного шанса на спасение.

— Время пошло, — Алиса лениво взглянула на свои запястья, хотя часов на них не было.

Хаос в нефе достиг своего апогея. Мужчина, чью голень Алиса раздромила в начале, теперь, опираясь на плечо какого-то незнакомца, яростно кричал, указывая пальцем на восьмилетнего мальчика. Он не просто просил спасти сына — он требовал, чтобы другие признали его право на жизнь, одновременно выкрикивая проклятия в адрес старика, который пытался заслонить собой маленькую девочку. Благородство испарилось, сменившись первобытным инстинктом выживания. Алиса видела, как в глазах людей проступает та самая «мутная» ненависть, которая делает кровь густой и горькой, как желчь.

— Посмотрите на них, учитель, — прошептала Алиса, не сводя глаз с толпы. — Они ненавидят друг друга больше, чем меня.

Продавец мороженого, который всё это время задумчиво перебирал в руках серебряный черпак, согласно кивнул.

— Это высшая форма искусства, дорогая. Когда жертва сама подготавливает нож для своего соседа, вкус отчаяния смешивается с триумфом предательства. Это создает сложный, многослойный букет. Обрати внимание на того мужчину: он только что предал своего ближайшего друга, чтобы выиграть секунду времени для сына. Теперь его кровь пахнет как старый, заплесневелый подвал.

— Пять минут истекли, — голос Алисы прозвучал внезапно и сухо, обрывая на полуслове крик одного из мужчин.

В соборе воцарилась мертвая тишина. Люди замерли, тяжело дыша, глядя на девочку, которая всё еще лениво покачивала ногой, зависнув над краем кафедры. Они не договорились. В попытках выбрать «одного счастливчика», они лишь разделились на враждующие группы, и теперь каждый из них чувствовал на себе взгляд соседа — не как товарища по несчастью, а как конкурента, который только что украл у него шанс на жизнь.

Алиса спрыгнула с кафедры. Приземление было бесшумным, как падение кошки. Она медленно пошла в сторону той группы, где стоял мальчик с испуганными глазами. Его отец, тот самый мужчина с раздробленной ногой, попытался снова загородить его собой, но его движения были медленными, неуклюжими. Он выглядел жалко — сломанный, потный, с лицом, искаженным смесью любви и животного ужаса.

— Ты так старался, — прошептала Алиса, останавливаясь в шаге от него. — Ты даже пытался подставить других. Но в итоге ты всё равно здесь.

Алиса не стала использовать нож или осколок стекла. Она хотела почувствовать сопротивление плоти своими руками. С резким, почти механическим движением она вцепилась в горло мужчины, используя всю ту неестественную силу, что даровала ей кровь демонического лакомства. Её пальцы, маленькие и бледные, глубоко ушли в мягкие ткани шеи. Мужчина захрипел, его глаза выкатились из орбит, а ноги судорожно забились по мрамору, выбивая дробь, которая эхом разлеталась по всему собору.

Мальчик закричал — тонко, надрывно, — и попытался оттащить девочку от отца. Алиса, не отпуская жертву, медленно повернула голову к сыну. На её лице застыло выражение искреннего любопытства. Она видела, как в глазах ребенка смешиваются ужас и зародившаяся в глубине души ненависть. Это было прекрасно. Она намеренно затянула процесс, позволяя мужчине медленно угасать, чтобы мальчик успел осознать каждую секунду агонии своего защитника.